VII. Поздний звонок
– И на кой черт к нам эти разные офицеришки таскаются! – едко и озлобленно начал Малгоржан тотчас по уходе Бейгуша. – Эдак скоро и квартальные, и жандармы, пожалуй, сделаются у нас членами!
– Бейгуш ко мне ходит; он мой гость, – отозвалась вдовушка.
– То-то что ваш! Только срам один!.. Между порядочными, честными людьми и вдруг эта ливрея, вывеска деспотизма! Его просто следует не пускать сюда больше!
– Я имею право принимать своих гостей, – утверждала Сусанна. – Мы и все так условливались с самого начала.
– Нет-с, не имеете! отнюдь не имеете! Вы можете принимать только тех, кого вам дозволит все общество… Это только под контролем общества можно, а иначе это измена общему делу, иначе это подлость! Почем я знаю, что это за господин? Может, он шпион какой-нибудь!
– Да ведь вы же сами меня с ним познакомили… Чего вы привязались?.. Сами хвалили: и такой, и эдакой, а теперь вдруг – шпион!
Казаладзе, ходючи по комнате, словно бы оступился: его совсем подсекло на минуту простое возражение простоватой Сусанны.
– Это он ревнует, – глухо буркнул из своего угла Благоприобретов.
Все засмеялись. Малгоржану нечего было отвечать. Он только злобно окинул смеющихся своими красновато-жирными восточными глазами и сам принужденно засмеялся.
– Ну-с, граждане и гражданки! – возгласил Полояров, входя в комнату с полными руками: в одной руке тащил он целую корзину с дюжиной пивных бутылок, в другой несколько тюричков с разными припасами. – Для граждан пиво, а есть и водка, и колбаса найдется; а для гражданок яблочки и прянички – дамские удовольствия! Впрочем, если кто из гражданок возжелает чего иного, хотя бы и водочки, то и это не возбраняется! Матушка Сусаннушка, не хотите ли опрокинуть стакашек? Хватим-ка заедино! Ей-Богу!.. Приучайтесь к напитку! Дело годящее! Потому ежели пойдем в страны Сибирские – там ведь холодно – ну, и поневоле придется водочкой телеса согревать; так вы уж лучше заранее приучайтесь.
– Я в Сибирь не пойду; мне не к чему, – апатично отозвалась Сусанна, кутая плечи в кашемировый платок.
– А я так, вероятно, пойду!.. Прогуляюсь! – с какой-то особенной самодовольной похвальбой ухмыльнулся Полояров.
– Нет, не пойдешь… Что там тебе делать! – заметил Лука. Это мимолетное замечание немножко ущипнуло Ардальона Михайловича.
– Как что? – полушутя подмигнул он. – Пойду! И всеконечно пойду! Так сказать, пионером цивилизации и свободы… Да вы что о Сибири-то думаете? Сибири-с предстоит блистательная будущность: это будут, я вам скажу-с, наши Северо-Американские штаты, потому сторона она здоровая, непочатая, да и закваска в ней хорошая сидит, благодаря нашему брату-колонизатору. Сибири с Россией нечего делать, в России все гниль одна! И теперича сошли они меня в Сибирь, да я им первый за это великое спасибо скажу! Лучшей услуги они мне и оказать не могут! И вы, братцы, по мне не плачьте тогда, а радуйтесь!
– И что ж ты там делать станешь? – поддразнивал Лука, строго храня самый невинный вид.
– А уж это наше дело! – с глубокомысленной многозначительностью увильнул Полояров от прямого ответа, что всегда делал он, когда в голове прямых ответов не находилось.
– А ты не таи; ты скажи. Шпионов нет ведь.
– Да чего ты пристал-то ко мне со шпионами?! Черта ли мне шпионы! Не боюсь я ваших шпионов! Плевать!
– Что шпионов не боишься, это похвально. Да только мы ведь не про шпионов, а про то, что ты в Сибири делать станешь?
– Что делать стану?.. Революцию делать стану! Вот что стану!.. Чего привязался! – огрызнулся Ардальон, обрадовавшись в глубине души тому, что нашел подходящее словцо – и пошел ораторствовать на тему «революции».
– Теперича там эти господа поляки у себя в Варшаве гимны все какие-то поют, – говорил он, – гимны!.. Черт знает, что такое!.. Какие тут гимны, коли тут нужно вó!.. Кулак нужен, а они гимны!.. Тоже, слышно, вот, капиталы все сбирают, пожертвования, а никаких тут, в сущности, особенных капиталов и не требуется! Дайте мне только десять тысяч рублей, да я вам за десять тысяч всю Россию подыму! Какое угодно пари!! Ничего больше, как только десять тысяч! Да и того много, пожалуй!
Татьяна Николаевна, едва скрывая улыбку, поглядела на Ардальона сильно изумленными глазами.
– Вы удивляетесь?.. Вы не верите? – подхватил он, поймав ее взгляд. – Я вам сейчас докажу-с, так сказать, арифметически! По пальцам разочту-с!.. Десять тысяч рублей – и хоть какую угодно революцию сейчас же можно сделать! Ведь я уж, матушка моя, думал-таки над этим предметом! Я рассчитывал, и высчитывал, и концы с концами сводил!.. Н-да-с! Не с ветру говорю вам! Теперича будем класть так, – приступил он к делу, высчитывая по пальцам, – поездка в Лондон, туда и обратно, и потом житье в Лондоне… ну, хоть месяц сроком; житье, конечно, самое скромное; все это обойдется триста рублей. Это раз.
– Зачем же в Лондоне? Можно и в Берлине. В Берлине дешевле, – рассудительно заметила Лидинька.
– Не мешай ты, черт! – буркнул ей Полояров, тряхнув волосами. – В Лондоне мы изготовим хорошенькую прокламацию-с, – продолжал он развивать свою тему; – да не такую, как эти вам там все «Великороссы» да «Земля и Воля» – это все слабо-с. Ну, «К молодой России» еще туда-сюда, подходит, но и та дрянь, говоря в сущности; а мы изготовим горяченькую, самую настоящую, которая понятна была бы всем сословиям. Ну-с, Трюбнер с Герценом отпечатают нам ее по дешевой цене, а то можно убедить их, чтобы и даром, потому для эдакого предприятия не грех. Прокламацию надо будет отпечатать в шестистах тысячах экземпляров: шестьсот тысяч – это очень достаточно на всю грамотную Россию, а то можно и прибавить потом, сколько потребуется, вторым изданием. Прокламация должна быть кратка и отпечатана убористо, шрифтом боргесом или петитом, бумагу можно достать в кредит – это опять же Александр Иванович с Трюбнером сварганят, тем паче, что печать с бумагой будет единственная услуга, которую Россия с них потребует, потому что, по моему крайнему убеждению, Герцен слишком уж отстал и ни на что более не пригоден. Итак, печать даром, а бумага в кредит. Это два.
– А если не дадут в кредит? – улыбнулась Стрешнева.
– Кто это-с?.. Англичане-то?.. Фи-фю, – с присвистом прищурился Полояров. – На эдакое дело да кредиту не сделать! Нет-с, матушка моя, англичане слишком умны, чтобы не понять всех выгод! Риск тут для них не большой, а коли предприятие удастся, так ведь они очень хорошо понимают, что тут ведь свободной торговлей пахнет для них! Вот что-с!
– Это все, конечно, так! – вполне согласился и одобрил князь Сапово-Неплохово. – Но… трудно такую массу переправить в Россию: я ездил за границу – меня в таможне осматривали…
– Ничего тут трудного нету! – с убеждением возразил Анцыфров, – проходит же контрабанда, и «Колокол» проходит, и «Молодая Россия» прошла. Можно целый корабль нанять для этого.
– Ну, конечно, можно и корабль, – согласился Ардальон, – стоить это будет рублей тысячу. Это три. Итого, пока еще только тысяча триста.
– Но зачем же непременно в Лондон? И для чего тут Лондон? – настаивала меж тем Лидинька Затц, суетливо обращаясь по очереди ко всем и каждому, – на что нам Лондон! Гораздо же дешевле можно здесь, у себя дома, в своей собственной типографии? Не так ли я говорю? Не правда ли?
– В Лондоне шрифты и бумага лучше, – возразил Полояров, – и притом здесь, в этом подлом обществе, ты ни у черта не достанешь в кредит такого количества бумаги, да и подозрение, пожалуй, возникнет: для чего, мол, понадобилось вдруг столько бумаги? А там это все безопасно. Ну-с, затем тысячи три на разъезды по матушке России, с остановками по разным городам, для заведения надежных агентур, которые уже будут действовать, пускать в народ эти прокламации, – и вот, почти что и все расходы: четыре тысячи триста! Остальное в запасный фонд, на непредвиденные и экстренные расходы. Но это все одна только материальная часть, а теперь разберем шансы нравственные. Во-первых, вся Россия недовольна: крестьяне недовольны тем, что обмануты волей, дворяне недовольны тем, что крестьян отняли, духовенство недовольно своим положением, купечество недовольно разными стеснениями торговли и упадком кредита, войско недовольно разными нововведениями, мещанство налогами, чиновничество начальством за оставление за штатом – да все, одним словом! вся Россия недовольна! Тут, значит, и вари свою кашу!.. Ге-ге! да дайте мне эти деньги – я вам все предприятие устрою!..
– А ведь я бы мог! – с грустно-раздумчивым вздохом прибавил он через минуту. – Я бы мог!.. Ведь у меня-с не дальше как нынешней весною целый капитал в руках был!.. Капитал-с!.. Шутка сказать, двадцать пять тысяч серебром! Двадцать пять тысяч!.. Н-да-с, кабы мне теперь да эти денежки – чтó бы тут было!.. И-и, Боже мой, что бы было!..
И печально покачивая головой, он замолк в грустном раздумье.
Вдруг в эту минуту, среди всеобщего молчания, раздался сильный звонок.
Полояров растерянно вздрогнул и даже побледнел немного.
Время было уже позднее: двенадцатый час ночи. Обычные посетители коммунных вечеров, кажись, все налицо. Кому бы быть в такую позднюю пору? Этот неожиданный и притом такой смелый, сильный звонок почти на всех присутствующих произвел довольно странное впечатление: иных покоробило, иным как-то жутко стало, а у кой-кого и легкий морозец по спине побежал. Все как-то невольно переглянулись, но решительно ни единая душа не тронулась с места, чтобы идти в прихожую и отворить там двери.
Звонок повторился еще с большей силой.
– Малгоржан, подите… отворите там… – смущенно проговорил Полояров.
Восточный человек досадливо передернул плечами.
– Ходите сами… Я-то с какой стати?!
– Эх, ей-Богу, вечно вы!.. Мне оно не тово… не совсем-то ловко… Поймите же!
– Я не пойду! – решительно отрезал Малгоржан-Казаладзе.
– Анцыфров, ступай ты, голубчик.
– Может, полиция… жандармы, – весь съежившись, кинул пискунок робко-молящий взгляд на своего патрона.
Почти все из присутствующих сделали, каждый про себя, подобное же предположение. Полояров смущенно, с каким-то тревожным сосаньем под ложечкой, припомнил себе, что в письменном столе его хранится завалящийся нумер «Колокола», карточка Герцена и листок «Великоросса», неведомо кем подброшенный недавно к дверям общежительной квартиры.
«И нужно же было оставить!.. И дернула ж нелегкая не уничтожить!» – корил он себя мысленно.
– Господа, да кто же пойдет наконец? – спросила храбрая Лидинька Затц, впрочем не двигаясь с места.
– Ей-Богу, господа, жандармы!.. Кому же больше? – смущенно улыбаясь, прошептал Анцыфров.
– А я так думаю, что это просто за мной пришли, – сказала Стрешнева, направляясь в прихожую. – Я распорядилась, чтобы в двенадцатом часу за мной человека прислали.
Все находились в жутко-напряженном ожидании, пока она отворяла дверь, но зато как же все ожили, и как отлегло у всех от сердца, и вместе с тем в какое недоумение пришли все, когда в прихожей вдруг раздались два женских восклицанья и вслед за тем послышались быстрые, звонкие поцелуи.
Полояров первый очень храбро подлетел теперь к двери, внимательно вгляделся в новоприбывшее лицо, и вдруг, словно бы не веря собственным глазам, отступил назад, еще более смущенный, чем за минуту пред этим.
– Ба!.. Лубянская… Какими судьбами?.. Вот сюрприз-то! – растерянно пробормотал он, опустив глаза и руки.