XI. Надежное место
В начале шестого часа, когда совсем уже стемнело, Свитка привез Хвалынцева на угол Канонерской улицы и поднялся в ту хорошо знакомую ему квартиру, на дверях которой сияла медная доска с надписью: «Типография И. Колтышко». Тот же самый рыженький Лесницкий на высоком табурете сидел за высокой конторкой и сводил какие-то счеты.
– Господин Хвалынцев! – громко назвал его Свитка, подходя к конторке.
Лесницкий тихо, из-за бумаг, поднял глаза на студента, встал с табурета и, не произнеся ни слова, как-то отрывисто стиснул и дернул его руку в знак пожатия.
– Мы рассчитываем на ваше гостеприимство, – продолжал Свитка.
Лесницкий сутуловато и отрывисто поклонился, оскалив широкой улыбкой свои редкие, но крупные белые зубы и, подойдя к двери, сделал пригласительный жест своим посетителям.
Те пошли вместе с ним по коридору, в конце которого управляющий отворил дверь в особую, непроходную комнату, служившую жилищем если не ему, то кому-либо из принадлежащих к типографии, и, указав на нее новым пригласительным жестом, промолвил:
– Вот.
– Здесь вам, пока до времени, будет очень удобно, – пояснил Свитка.
Комната действительно была и удобна, и тепла, и уютна. Широкий, мягкий диван, письменный стол, шкаф и полки с книгами составляли ее убранство.
– Вы обедали, господа? – спросил Лесницкий.
– Нет еще, не успели.
Управляющий торопливо удалился из комнаты, а через несколько времени лакей принес туда два прибора и обед, который был съеден с большим аппетитом двумя проголодавшимися юношами.
– Дайте мне записку к вашей хозяйке, – предложил Свитка студенту, – я привезу вам кое-что из белья да те вещи, которые вам более всего нужны, а в Малую Морскую ничего не пишите.
– Отчего так? – несколько удивился Хвалынцев.
– Да уж так. Доверьтесь мне во всем, пожалуйста! Я вам худого не желаю. Надобно, чтобы никому не было известно место вашего пребывания… Ведь почем знать, и в Малой Морской ничем не обеспечены от внезапного обыска; а если ваша записка как-нибудь не уничтожится – лишний документ будет… Надо как можно более избегать вообще документов. К чему подвергать лишним затруднениям если не себя, то других? Я лучше сам сейчас же съезжу туда и успокою насчет полной вашей безопасности.
– Делайте, как знаете, – согласился Хвалынцев.
Свитка вскоре после обеда уехал.
Через несколько времени после этого в дверь осторожно и тихо постучался Лесницкий.
– Не хотите ли почитать что-нибудь? – любезно предложил он; – вся полка к вашим услугам. Впрочем, тут больше все польские да французские. Есть несколько и английских книжонок, а вы, может быть, хотите русского.
– Пожалуй, дайте хоть русского.
Лесницкий отпер один из шкафчиков письменного стола и достал несколько брошюр, листков и томиков. Это все были лондонские издания вольной русской книгопечатни.
– Вот вам. Может, найдете что-нибудь нечитаное. А если что понадобится – позвоните: человек придет. До свидания.
И управляющий опять дернул руку студента и удалился.
Хвалынцев раздумался над настоящим своим положением. «Как все это странно!» – думалось ему. «Арест – не арест, а между тем нет своей воли, и нет ее по своей собственной охоте, по своему же выбору… Опека этого Свитки, которого я почти совсем не знаю… Это участие, это внимание – что все это такое? И за что, главное дело?.. И где, и у кого я теперь?.. „Типография Колтышко“ – но где же этот Колтышко? Ведь рыженький барин, кажись, не должен быть Колтышкой… Он что-то вроде фактора, конторщика… И кто он такой, и как его фамилия?.. Фу ты, черт возьми! Хоть убей, если я что-нибудь понимаю во всем этом!.. „То, что годится для хора, не годится для солистов“… Да почему же я солист, наконец, и с чего такое странное, хотя и лестное для меня заключение?.. „Мы не можем позволить обрубать себе пальцы“… „Контрполиция“… Все-то им известно, все-то они знают… Общество это тайное, что ли? Но где же оно? Кто его члены, и сколько их, и в чем его силы?.. Заманчиво, черт возьми!»
И сколько он ни думал, и что ни гадал обо всех этих обстоятельствах, – в конце концов размышления его приходили к одному исходу: заманчиво и любопытно. И, кроме этого единственного исхода, никакого более точного положительного ответа не представлялось на все вопросы, которые ставило ему его странное положение. А любопытство меж тем всей влекущей и заманчивой стороной своей разыгрывалось в нем все более и более. Он порешил, наконец, совершенно покориться своему загадочному положению и терпеливо ждать, что будет дальше, что из всего этого воспоследует?
Прошло уже более двух часов времени, а его никто и ничем не обеспокоил, только слуга принес стакан очень хорошего чая. Таким образом, он мог чувствовать себя совсем как дома. Свитка не возвращался, а Константину Семеновичу меж тем очень хотелось поскорей узнать результат его посещения Малой Морской улицы. От нечего делать принялся за чтение и мало-помалу увлекся. В то время с таким жадным интересом, с такою верою и увлечением поглощалась каждая строка, вышедшая из-под станка Вольной русской типографии. А теперь в руках Хвалынцева благодаря рыженькому господину был такой обильный запас этих изданий, и столько нашел он в них нового, еще не читаного. Кое-что попадалось ему и прежде, но большею частью урывком, кое-что было известно вскользь или только по слуху, по отзывам, по разговорам, а теперь все оно здесь, воочию, в полном его распоряжении, с возможностью читать не вскользь, а основательно и прочно, углубляясь и вдумываясь в смысл всего того, что в то время и не одному Хвалынцеву с его увлекающейся юностью казалось высшей и безусловной правдой, высшим откровением.
Так он и не дождался в этот вечер Василия Свитку, а Свитка между тем приезжал в типографию и беседовал с Лесницким, и после этой беседы, отпустив от себя Свитку, Лесницкий тотчас же отправился во внутренние покои квартиры, смежной с типографией.
В просторном кабинете, за большим столом, при слабом освещении двух свечей, под зелеными абажурами, сидел хозяин этой квартиры. Комфортабельная и вместе с тем скромная обстановка, судя по обилию книг, корректур и деловых казенных бумаг, указывала, что кабинет этот принадлежит лицу, которое соединяет в себе литератора-издателя с довольно значительным чиновником. Этот литератор-издатель и вместе с тем значительный чиновник был собственник типографии, надворный советник Иосиф Игнатьевич Колтышко.
– Что еще нового? – отрываясь от бумаг, спросил он Лесницкого.
– Все еще о Хвалынцеве, – оскаля короткой улыбкой свои зубы, поклонился управляющий.
– Ага! Прекрасно! в чем же дело?
– Францишек обещает полный успех. Говорит, человек стоит, чтобы призаняться…
– Что ж, тем лучше. Займитесь оба.
– Но… Тут есть одно обстоятельство… Маленькая любовь… Францишек по этому поводу делал уже свои наблюдения, справки многие собрал, нашел даже хороший случай познакомиться в гостинице с горничной этой особы, ну, и он полагает, что эту любовь надо бы как-нибудь устранить.
– А что так?
– Да так. Говорит, что может помешать успеху.
– Гм… Почему он так думает?
– У него свои соображения. Девушка эта любит, конечно, эгоистически, то есть прежде всего для самой себя и едва ли захочет жертвовать женихом для какого бы то ни было дела. А тот ведь думает жениться на ней. Стало быть, если позволить развиваться этому чувству, окончательно привяжется к ней, а она так и теперь уже, кажется, имеет на него влияние – ну, и тогда уж он погиб для дела. Да еще вдобавок у обоих в Славнобубенской губернии есть кой-какие именьица. А человек между тем, как есть, совсем подходящий; – жаль будет упустить! Францишек того убеждения, что необходимо, во что бы то ни стало, разорвать эту любовишку. И я думаю то же.
– Гм… Легко сказать: разорвать!.. Как же вы разорвете?
– Дело не невозможное, – пожал плечами Лесницкий, снова скаля большие, редкие зубы, – стоит влюбиться в другую. Оно, конечно, мудрено немного, потому – тут нужен и случай, и время. Но… можно найти и то, и другое. У нас уже есть свой маленький план, и если вы нам поможете, – даст Бог, – будет и удача.
– Вот как! Уж и план готов! – шутливо улыбнулся Колтышко. – Любопытно знать, в чем дело?
– Дело? Дело в графине Маржецкой.
Колтышко, откинувшись на спинку своего кресла, быстро вскинул взгляд на Лесницкого и поглядел на него пристально, внимательно и серьезно.
– Выдумка довольно оригинальная, – заметил он сквозь зубы, – но не слишком ли уж много для какого-нибудь студента?
– А как знать, чем может быть для нас этот студент? – пожал плечами Лесницкий. – Смотреть, как вы смотрите, так мы ровно никого не навербуем. Если уже решено раз, что москали в наших рядах необходимы – надо вербовать их, и чем скорее, чем больше, тем лучше. Кладите же начало!
– За мной дело не станет! – заметил Колтышко: – но… тут не я, – тут графиня. А что скажет графиня на это?
– А что же может сказать она, если дело потребует этого? – в свою очередь спросил он. – Неужели же вскружить голову юноше – такой трудный и великий подвиг, такая страшная жертва, на которую она не могла бы решиться? И, наконец, чего же стоит ей эта полезная шалость, и к чему она ее обязывает?.. Ведь только вскружить, – не более!
– М-м… да; это не дурно! – согласился наконец Колтышко. – Мы подумаем об этом.
– Э, Боже мой! о чем тут думать?.. Говорю, чем скорей, тем лучше, – махнул рукою Лесницкий.
И он принялся объяснять своему патрону кое-какие соображения относительно задуманного плана.