IX. Святые принципы Полоярова
Гости разъехались. Сусанна стала хлопотать над устройством комнаты для Нюточки и кое-как приладила ей на диване постель. Нюточка все время сама помогала доброй вдовушке в этих не особенно сложных и непродолжительных хлопотах. Менее чем в четверть часа все было уже готово, и Сусанна простилась с Лубянской, сказав, что ей невмоготу спать хочется, как всегда, когда в коммуне бывает много гостей.
Нюточка осталась одна и медленно, в раздумье, стала раздеваться. Это раздумье брало ее насчет Полоярова: он как-то так странно и неловко встретился с нею, как будто эта встреча почему-то была ему не по нутру, почему-то досадна и неприятна; что же это значит? как понять ей это?.. А между тем… между тем, не могла же она и не приехать: на это вынудила крайняя необходимость. Чем же теперь все это кончится, и что дальше будет?
Кто-то взялся за дверную ручку и потрогал ее.
– Кто там? – окликнула Нюточка.
– Я! – отозвался Полояров, – что это вы запираться-то вздумали? У нас это совсем не принято. Отворите-ка.
– Да я уж совсем почти раздета.
– Ну, так что же? Одета ль, раздета ль – это до меня нисколько не касается. Ко мне, пожалуй, входите сколько угодно, когда я раздет – это мне все единственно. Отворяйте же, что ли, говорю вам! Нужно мне вас!
Нюточка накинула на плечи дорожный плед и впустила Полоярова.
– Скажите, какие нынче скромности у нас! – с усмешкой процедил он сквозь зубы, кинув взгляд на плед, окутавший собою всю фигуру девушку, и сел на приготовленную ей постель. – Ну, здравствуйте, Анна Петровна!
– Здравствуйте, Ардальон Михайлович.
– Что ж так-то? – усмехнулся он. – Давайте, что ли, лапу сюда, по-старому, по-бывалому; ну, и тово… сольемте уста, так сказать, в блаженстве поцелуя!.. Ась?
И он потянул было ее к себе, но Лубянская сдержанно и сухо отклонилась в сторону. Вообще она была с ним теперь как будто настороже: это сказывалось в каждом слове, в каждом взгляде и движении, во всей манере ее относительно Ардальона.
– Это что ж такое? – скосил он на нее глаза и губы. – Не желаете-с?.. И не надо! Хотите, так хотите, а не хотите, так как хотите.
– Ардальон Михайлович, мне не до поцелуев и не до шуток! – с какою-то горечью в тоне и не глядя на него, тихо проговорила девушка.
– Хм… Вот как!.. Так для чего же вы, собственно, пожаловали-то сюда?
Нюточка горько усмехнулась.
– А вы еще не догадались?.. Мне так уж на людей даже совестно глядеть… Я скрывала, я пряталась, пока было возможно, а теперь… мне нельзя было оставаться там долее – поймите вы это.
– Не понимаю. Отчего же так?
– Да ведь там отец!.. А он ничего не знает!
– Да скажите вы толком: беременны вы, что ли? – нахмурясь и морщась, перебил Полояров.
Нюточка покраснела и тихо опустила глаза.
– Э-э!.. А мне и невдомек с первого разу! – протянул он, крутя себе папироску. – Ну, что ж? – самое натуральное и простое дело. Естественное предназначение каждой самки; что ж тут особенного! Вы читали «О происхождении видов» Дарвина.
Она с досадливым сожалением взглянула на своего бывшего друга и пожала плечами.
– Я хочу говорить с вами серьезно. Мне необходимо это, поймите вы! – убедительным тоном проговорила Нюточка.
– Да и я ведь серьезно! – отозвался Ардальон. – Я вас к тому спрашиваю про Дарвина, что ежели бы вы что-нибудь дельное вычитали из него, так поняли бы, что это ваше естественное назначение, как самки, и тогда бы вы не стали творить драм и романов из-за такого пустяка. Отец!.. Ну, что ж такое отец? При чем он-то тут в этом процессе? Тут дело акушерки, а не отца! И зачем это вдруг понадобилось вам скрывать от него? Не понимаю!
– Что ж, по-вашему, я должна была гордиться и хвастать?
– Ни то, ни другое, а и скрывать-то нечего: простой физиологический процесс – и баста.
Нетерпеливое чувство досады отразилось на лице девушки.
– Ардальон Михайлович! – решительно сказала она, становясь перед ним. – Звонких слов я и прежде слыхала от вас не мало. Оставьте их хоть теперь-то. Я пришла к вам не за фразами, а за помощью… Ведь вы же будете отец этого ребенка!.. Вы должны войти в мое положение, если вы честный человек.
Ардальон, в свою очередь, досадливо передернулся на своем месте.
– Да я-то что же? – возразил он, пожав плечами. – Вот вы, небойсь, укоряете меня в звонких фразах, а сами еще пуще того звонкие-то словечки в ход пущаете!.. «Должны, долг, честный человек»… Да что такое этот ваш долг честь-то? – Понятие совершенно условное-с. Австралийские дикари, например, едят человечину и находят, что это вполне честно и нравственно, потому что они, победители, едят своих врагов, побежденных; а дураки английские миссионеры говорят, что это безнравственно кушать себе подобных; а мы, например, находим, что это ни нравственно, ни безнравственно, а просто штука в том, что мы не сделали себе привычки жрать человечину, или предки наши почему-то отвыкли от этого; ну, или просто от того, наконец, что это у нас не принято, не в обыкновении – и только! Ну, и кто же тут прав: дикари или миссионеры? – По-своему, пожалуй, и те и другие, потому что понятие-то самое о нравственном и законном – совершенно условное понятие. Я могу понимать так, а вы иначе. И наконец, то, что нравственно и честно для пошляков и филистеров, то по нашим убеждениям и безнравственно, и подло.
Лубянская побледнела и хмуро из-под сведенных бровей уставилась глазами в Полоярова.
– Вы для чего же все это говорите мне? – медленно и тихо спросила она, подавляя в себе накипь внутреннего негодования и волнения. – Как, наконец, прикажете понять все это? Так ли, что вы отказываетесь и от меня, и от своего будущего ребенка и бросаете меня в эту минуту совершенно на произвол судьбы? Так, что ли?
Вопрос был поставлен слишком ясно и прямо. Полояров несколько позамялся.
– Н-то есть… как вам сказать? – с трудом начал он выматывать из себя слова, медленно потирая между колен свои ладони. – Если вам угодно будет припомнить факты, которые дает нам, например, зоология, то вы увидите, что в натуральном браке самец имеет свое особое назначение, а забота о потомстве лежит исключительно на особах женского пола. Это самое естественное и потому самое рациональное. Помилуйте-с! Я вас считаю за порядочную и развитую девушку, а вам вдруг приходится вместо того такие азбучные истины втолковывать! Это стыдно-с!.. Роль каждого самца ограничивается только…
– Скажите же наконец прямо! – нервно перебила его Нюточка. – Ведь от всех этих изворотов вы в моих глазах ни на волос не станете лучше! Говорите прямо!
– Я прямо и говорю. Я говорю, что, основываясь на разумных началах физической природы и следуя ее законам, я имею право считать себя ничем не связанным; но это еще не значит, чтобы я отказывался помочь вам. Я только все еще не могу в толк себе взять хорошенько, в чем именно эта помощь?.. Какого рода помощи вы от меня желаете? Если это законный брак, то я пас! Потому что законный брак противоречит всем моим принципам, и наконец, в моей жизни – почем вы знаете? – в моей жизни, быть может, есть или могут быть такого рода предприятия, когда человеку впору только за одну свою голову ответ держать. Каждое честное дело прежде всего требует свободы-с, и я, всей душой принадлежа моему делу, не имею права связывать себя, а иначе я подлец! Так вы скажите мне, в чем же помощь-то?
– Успокойтесь: законного брака я никогда и ни в каком случае от вас не потребую! – твердо сказала она, бросив на своего собеседника взгляд ледяного презрения. – Это было бы уж совсем безумие!
Полояров недоверчиво и осторожно покосился на Нюточку, желая убедиться, в какой мере истинно сказанное ею. Взглянул и успокоился. Даже лицо его прояснилось. Словно упала с плеч гиря, которая тяготила его с минуты первого появления Нюточки в этой квартире.
– Ну, так в чем же, голубчик мой, помощь-то? Говорите – я все готов… все что могу… располагайте мною! – заговорил он вдруг мягко и ласково. В душе его в эту самую минуту незаметно проползло своекорыстное соображеньице, что к чему же, мол, совсем уж отталкивать от себя эту молодую и хорошенькую Нюточку?
– Я все-таки попрошу вас прежде выслушать меня… – тем же сухим и сдержанным тоном начала девушка. – О моем положении вы знали еще до вашего отъезда из Славнобубенска, стало быть, для вас это не составляет новости. Мне остается теперь несколько менее двух месяцев. Признаться отцу я не могла… не решалась… Он не перенес бы такого позора… Если это и убьет его, когда узнает, ну, так хоть не на моих глазах (при этих словах в голосе ее дрогнули сжатые слезы). Я довольно передумала об этом, пока решила себе, как быть, – продолжала она. – Я лгала, я скрывалась, пока можно было лгать и скрываться… Далее уж нельзя. Мне, говорю вам, совестно на людей смотреть! Осталось либо с мосту да в воду, либо бежать оттуда. Все еще есть надежда, авось либо отец как-нибудь перенесет этот удар, что ушла-то я от него, а может быть, еще скрою как-нибудь… Коли перенесет, тогда вернусь, а то нет!.. Я ушла тайком; записку только оставила Устинову, чтобы поберег без меня старика… Он честный – я теперь убедилась… Он это как-нибудь обделает, устроит… Признаться только не могла ему… Ну, да все равно!.. Паспорта у меня нет никакого, а ведь это надо, кажется? Теперь, вот все, что я попрошу у вас: вы помогите мне как-нибудь скрыть все это и до времени не оставьте ребенка. Можете вы мне это сделать или не можете?
Полояров чуточку подумал. «Только-то и всего?» – сказал он мысленно самому себе, «а я-то думал и невесть что такое!»
– Могу! – ответил он решительно и даже не без веселости. – Се сон де пустяки. Мы всю эту штуку вам во как обделаем! И овцы будут целы, и волки сыты. Это я все могу, а только ты, Нюта, не сердись. Дутье-то в сторону! А лучше протяни-ка лапку старому другу!.. Честно и открыто протяни! От сердца! Ну, Нюта!.. Что же?.. Я жду!.. – ласково понудил он, после короткого выжидательного молчания, подставив ей свои ладони. – Хочешь услуги от меня, так мирись!
Девушка слегка колебалась, но потом в молчании и не глядя на него, медленно и холодно протянула ему руку. Бог ее знает – а только она и сама-то хорошенько не понимала, презирает ли, ненавидит ли, или все еще любит этого человека. А по правде сказать, в ее чувстве к нему тлелось пока еще и то, и другое, и третье…
Совсем уже прояснившийся Полояров почти насильно притянул к себе все еще безмолвную Нюточку и звонко поцеловал ее.
– Ты только моих святых принципов не тронь, – самодовольно заключил он, облапив ее плечи, – а-то во всем прочем я как есть человек хороший!