XX. Поручитель
Через день, рано утром, к Хвалынцеву опять-таки приехал Свитка.
– Ну, пане Хвалынцев, вставайте и как можно скорей одевайтесь!
– Это еще ради чего так?!.
– Поручитель вам найден. Да ведь какой поручитель-то! Особа! Превосходительная особа – поймите вы это! Ведь с таким поручителем вы как у Христа за пазухой!
– Да к чему сейчас одеваться-то?
– Э, батюшка, время! Он принимает только до одиннадцати часов, а в одиннадцать к нему являются с докладами, а в двенадцать уже уезжает на службу, – то есть преаккуратный старик, я вам скажу! Вы теперь поезжайте к Колтышке: он вас будет ждать.
– А к Колтышке зачем еще?!
– Ха-ха!.. Зачем!.. Да ведь мы-то и все дело через Колтышку обделали! Самым наиполитичным образом! Колтышко, спасибо, добрый человек, не отказался помочь, а то вам плохо было бы!.. Ну, так живей, живей одевайтесь, батюшка! Нечего мешкать!
В полчаса Хвалынцев был уже совершенно готов предстать пред очи особы и поехал к Иосифу Игнатьевичу. Тот уже действительно дожидался его, и они отправились.
Особа эта состояла на российской государственной службе в ранге тайного советника, занимала очень видное и даже влиятельное место, пользовалась с разных сторон большим решпектом, была украшена различными регалиями и звездами, имела какую-то пожизненную казенную аренду, благоприобретенный капитал в банке, подругу в Средней Подьяческой, кресло в опере и балете, авторитетный голос в обществе и репутацию в высшей степени благонамеренного человека в высоких сферах. Именовалась эта веская особа Марианом Адалбертовичем Почебут-Коржимским.
В передней особы форменный курьер или вестовой снял с обоих посетителей верхнюю одежду и пошел докладывать.
– Их превосходительство изволят просить вас пожаловать в кабинет, – отнесся он по выходе от особы исключительно к Иосифу Игнатьевичу.
– Вы подождите пока в приемной, – шепнул Колтышко Хвалынцеву.
Кабинет его превосходительства обрисовывал в нем и любителя просвещения, и любителя государственной службы, и любителя прекрасного пола, и любителя благонамеренности. Об изяществе и комфорте нечего и говорить. Три письменных стола с деловыми бумагами, «Сенатскими Ведомостями» и Сводом Законов красноречиво указывали на разнообразные государственно-служебные занятия Мариана Адалбертовича; тысячи полторы томов в изящных дубовых шкафах, с бюстами Сократа, Платона, Демосфена, Коперника и Мицкевича громко говорили о его любви к просвещению. Копии с Нефовской Наяды и с двух его же нимф, мясистая вакханка под тенью винограда, французские гравюры, изображающие Фанни Эльслер, двух наездниц и еще что-то в этом же роде; наконец, две или три большие фотографии балетных танцовщиц с задранными ножками показывали, что сей почтенный старец ценит искусство, пластику и может претендовать на репутацию ценителя женской красоты, а целый ряд портретов Императорского Дома, начиная с Петра Первого, убеждал всех и каждого в его благонамеренности и добрых верноподданнических чувствах.
Несмотря на ранний час утра, особа была уже гладко выбрита, в напомаженном и подвитом парике, в форменном вицмундире со звездами. Его превосходительство казался глубокомысленно погруженным в подписывание чего-то, когда в кабинет почтительно вошел Иосиф Игнатьевич.
– Вы, вероятно, с этим студентом? – снисходительно и мягко улыбнулась особа, делая Колтышке округло-мягкий жест в виде ручки.
– Ваше превосходительство угадали.
– Так он в самом деле стоит, чтобы ручаться?
– Это общее мнение людей, успевших коротко узнать его за последнее время.
– Хм… Не доверяю я этой русской молодежи!.. Нет в них, знаете, этой стойкости, упора… выдержки настоящей нет.
– Этот человек, по отзывам, обещает быть очень полезным. Он с тактом и достоинством держал себя, например, во всей этой студентской истории.
– Глупая история! – брюзгливо и пренебрежительно двинул нижней губой его превосходительство.
– Совершенно согласен, но она была необходима, – возразил Колтышко.
– Несвоевременно, – пробрюзжал Почебут-Коржимский. – И что за плоды! Усиление полицейского надзора, всеобщая репрессия… По-моему, она только повредила ходу дела,
– То есть чем же? – скромно возразил Колтышко.
– Как чем?! Заставила оглянуться, насторожить уши… И все, что было уже сделано к должной подготовке молодежи, – все это назад теперь!
– Н-нет… Я позволяю себе думать, что опасения вашего превосходительства несколько напрасны, – осторожно заметил Колтышко. – Мы ведь ничего серьезного и не ждали от всей этой истории, и не глядели на нее как на серьезное дело. Она была не больше как пробный шар – узнать направление и силу ветра; не более-с! Польская фракция не выдвинула себя напоказ ни единым вожаком; стало быть, никто не смеет упрекнуть отдельно одних поляков: действовал весь университет, вожаки были русские.
– Да это я все очень хорошо и сам знаю! – пожала плечами веская особа.
– История если и была вызвана с помощью благоприятных обстоятельств, – скромно продолжал Колтышко, – то единственно затем, чтобы определить почву под ногами, и не столько для настоящего, сколько для будущего. Надо было узнать на опыте, насколько подготовлено общество, масса, общественное мнение и, пожалуй, даже войско. Это одно, а потом необходимо было знать, насколько слабо или сильно правительство. К счастью, оно оказалось непоследовательнее и слабее даже, чем мы думали.
– Да в этом-то отношении я и прежде понимал все дело точно так же, – согласился Почебут-Коржимский, – вы мне нового ничего этим не говорите. Действительно, дело не более как пробный шар, как барометр общественного настроения, – это так; но зло истории, по-моему, в том, что теперь огромная масса молодежи лишена своего естественного и легально-гарантированного центра, каким был университет. Теперь же эти силы разбросались, они раздроблены, разъединены. А влиять на людей в однородной массе, так сказать в куче, в стаде, или влиять на каждого порознь и в одиночку – это две совсем разные задачи, и вторая несравненно, неизмеримо труднее! Вот в чем нанесли вы удар самим себе! И я говорил вам это и прежде!
– В этом ваше превосходительство правы, – почтительно согласился Иосиф Игнатьевич, – но дело далеко не непоправимое.
– А чем вы его поправлять будете? На поправку нужно время, нужно хотя бы наружное, но полное успокоение.
– Время своим чередом, а успокоения, пожалуй, что и не нужно теперь, – возразил Колтышко. – Будут составляться кружки, тайные братства, потайная пресса будет давать направление – и для того, и для другого есть уже достаточно подготовленных деятелей, – стало быть, пропаганда пойдет своей дорогой, если еще даже не сильнее. А дело это, кроме пробного шара, неожиданно дало теперь еще и положительные, хорошие результаты: оно озлобило молодежь, во-первых, во-вторых, – общественное мнение…
– Что до результатов, то я вижу только один хороший, – перебила особа, – и это именно то, что правительство распорядилось экстренной высылкой на родину большей части нематрикулистов.
– Это-то вот я и хотел сказать вашему превосходительству, – с видимым удовольствием подхватил Колтышко. – Мера необыкновенно удобная, необыкновенно кстати! Благодаря ей сколько энергичных агентов и пропагандистов рассеялось теперь по Литве, по Польше! Каждый сделает свое дело, и дело немалое!
Его превосходительство, в знак полного согласия, улыбнулся мягкою и многодовольною улыбкою.
– Так как же, ваше превосходительство, насчет молодого козла? – шутливо обратился к нему Колтышко.
– Да что ж, я готов, пожалуй… Вы что с ним намереваетесь сделать?
– Его убедили идти на военную службу.
– Гм… Это хорошо. Где же он определяется? Здесь, в Петербурге?
– То есть снарядим-то мы его здесь, но не в гвардию, а пошлем в какой-нибудь из варшавских полков. Там он будет теперь полезнее. А Чарыковский все это обделает в Главном Штабе и быстро и хорошо!
– Хм… Прекрасно! – задумчиво одобрила особа. – Так что ж, пожалуй, кликните сюда этого юношу.
Колтышко ввел в кабинет Хвалынцева.
– Иосиф Игнатьевич просил меня поручиться за вас перед начальством, – стереотипно официальным тоном обратился Мариан Адалбертович к Константину, не протягивая ему руки и не сажая, для чего между прочим и сам поднялся с места. – Вы, молодой человек, надеюсь, очень хорошо понимаете значение всякого поручительства, и потому, конечно, постараетесь поведением своим оправдать то участие, какое берет в вас вот почтеннейший Иосиф Игнатьевич. Я тем охотнее готов сделать для него это маленькое одолжение, что и сам был когда-то молод, и сам тоже увлекался, и до сих пор даже сохранил любовь к науке и молодости… Я не враг молодого поколения, напротив, я люблю молодое поколение и жду от него многого.. м-м… много хорошего. Поэтому делаю для вас тем охотнее…
Хвалынцев слегка поклонился.
– Вы, я слышал, желаете избрать себе военную карьеру?
– Да, я поступаю в военную службу.
– Хотя я и гражданский человек, но… одобряю! – заметил, с благосклонным жестом, его превосходительство. – Военная служба для молодого человека не мешает… это формирует, регулирует… Это хорошо, одним словом!.. Постарайтесь и на новом своем поприще стойко исполнять то, к чему взывают долг и честь и ваша совесть. Я надеюсь, что вы вполне оправдаете ту лестную рекомендацию, которую сделал мне о вас многоуважаемый Иосиф Игнатьевич.
Хвалынцев еще раз отдал легкий поклон.
– Я напишу сейчас же маленькую записочку к светлейшему, а вы отправьтесь с нею к нему в канцелярию, дождитесь его выхода к просителям и тогда вручите ему лично. Я напишу, что прошу освободить вас от полицейского надзора на мои поруки, и даже прибавлю, что вы поступаете в военную службу. Это ему будет приятно, – с улыбкой заметил, в скобках, Почебут-Коржимский. – Вы передайте его светлости от меня, что я сам заеду к нему сегодня, если позволят дела службы. Прошу садиться.
И указав Хвалынцеву на стул, его превосходительство присел к столу и в очень почтительных выражениях, не в форме «маленькой записочки», но в форме письма написал к светлейшему, что он покорнейше просит его за студента Хвалынцева и прочее, что требовалось в данном случае. В этом же письме было и извинение, что многообильные и важные дела службы лишают его удовольствия выразить лично эту просьбу пред его светлостью.
Мариан Адалбертович запечатал конверт собственным перстнем и с мягкою любезностью вручил свое послание Константину.
– Итак, молодой человек, желаю вам успеха на вашем поприще. Прощайте!
И Хвалынцев тотчас же откланялся.