III. Обнаруженная тайна
Прошло около месяца.
Егор Егорович Воскресенский сидел у себя в комнате и занимался сведением каких-то счетов. Работа, видимо, ему не удавалась, так как от ежедневного пьянства голова была тяжела, как чугун, и отекшие руки не с прежней быстротой перекидывали косточки на лежавших перед ним конторских счетах.
Да он был к тому же изрядно пьян, так как зимний короткий день уже давно склонился к вечеру.
Нагорелая сальная свеча освещала его опухшее лицо и какие-то посоловелые, остановившиеся безжизненные глаза, устремленные в раскрытую испещренную рядом цифр страницу большой книги, лежавшей рядом со счетами на столе, под которым был привинчен железный сундук.
Вдруг дверь комнаты тихо отворилась и в нее робко вошел конюх Павел.
Егор Егорович не заметил вошедшего.
Тот несколько времени нерешительно потоптался у порога и откашлянулся.
– Тебе что? – оглянулся на вошедшего помощник управляющего.
– К вашей милости, Егор Егорович, выслушайте меня, окаянного… – сделал вошедший несколько шагов и вдруг неожиданно опустился на колени…
Егор Егорович вскочил.
– Чего ты, что с тобой? – бросился он подымать Павла.
– Не замайте, так мне сподручнее, только выслушайте, Христа ради!
– Говори!.. – остановился перед ним ничего не понимавший в этой сцене Егор Егорович.
– Глашина-то смерть, ведь, мой грех… да проклятой Агафонихи… – почти простонал Павел. – Третью неделю и во сне, и наяву мерещится она, Глаша-то, с ребеночком… покоя не дает, туда зовет… на муку мученическую… руки я на себя решил наложить, да вот перед смертью вам открыться, казните вы ее, покойной, ворогов, ведьму Агафониху да Настасью, отродье цыганское, треклятое…
Павел проговорил все это серьезно и вдумчиво.
– Как же это так, расскажи толком, – растерянно пробормотал Воскресенский.
Молодой конюх начал свой рассказ. Подробно рассказал он о своей любви к Глаше, от невнимания последней обратившейся в неудержимую страсть, о приворотных кореньях, которые он получил от Панкратьевны и носил на кресте в ладонке…
– Ничего не действовало, – с грустью заключил он, – а тут раз, с месяц тому назад, подозвала меня к себе Агафониха, да и говорит: «Помочь я тебе, парень, всерьез задумала, не помогают, видно, коренья-то приворотные в сухом виде, я твою зазнобушку попою сегодня вечером, сама к тебе на шею бросится… А ты, парень, возле людской посторожи вечером». Обрадовался я, окаянный, сердце затрепетало во мне, насилу дождался вечера… Похаживаю около людской с час, смотрю, выходит Глаша да такая из себя сменившаяся, глаза, как угли, горят, кругом никого, я ее в охапку сгреб, не соврала старая карга, не по-прежнему, не противится… Я ее в сарай и потащил… Остальное сами знаете… А как умерла она, домекнулся я, окаянный, что опоила ее Агафониха и отдалась она мне сама не своя, заглодала с тех пор тоска меня змеей лютою!.. Да и покойница мне все, как живая, мерещится… вон она и здесь стоит и глядит на меня строго-настрого…
Павел, весь бледный, вскочил с колен, несколько мгновений стоял, устремив свой взгляд в темный угол комнаты и вдруг стремительно бросился вон.
Старая Агафониха, случайно увидавшая его вошедшим в дом с заднего крыльца, последовавшая за ним и подслушивавшая у двери, едва успела отскочить в сторону.
Гонимый паническим страхом, конюх не заметил ее.
Егор Егорович остался стоять, как вкопанный, среди комнаты. Неожиданность открытия страшной тайны смерти горячо любимой им девушки, в связи с полной невиновностью ее перед ним, положительно ошеломила его.
Весь угар разом выскочил из его головы.
В искренности и правдивости этого человека, так бесповоротно, что было видно по тону его голоса, решившегося покончить свои расчеты с жизнью, сомневаться было нельзя, да и рассказ его всецело подтверждался мельчайшими обстоятельствами происшедшего, а главное характером и способностью решиться на такое гнусное дело обвиняемых им Агафонихи и Настасьи.
Припомнил Воскресенский и те злобные взгляды последней, которые она бросала на покойную Глашу, взгляды, уже давно подмеченные им, по которым он еще тогда догадался, что от Минкиной не скрылись его отношения к покойной.
– Погоди же ты, подлая убийца, отомщу я тебе за мою голубку неповинную, отольются тебе ее слезы и кровь сторицею. По твоей же науке все сделаю, подольщусь к тебе, притворюсь ласковым да любящим и задушу тебя, чародейку подлую, задушу в грехе, не дам и покаяться… – с угрожающим жестом проговорил он вслух.
За дверью послышался какой-то шорох и как бы шум быстро удалявшихся шагов.
Воскресенский бросился к двери и распахнул ее. В следующей комнате не было никого.
– И мне, кажись, стало мерещиться! – про себя проговорил Егор Егорович и вернулся к себе.
Взгляд его упал на почти полную бутылку рому, стоявшую на столике около его постели. Он налил себе полный стакан, выпил его и грузно сел на свою постель.
Ром произвел свое действие на разбитый пережитыми волнениями организм. В голове его помутилось.
Он, тем не менее, налил и выпил еще стакан.
Голова его бессильно опустилась на грудь. Глаза устремились в какую-то одну видимую только им точку.
Он думал горькую думу.
Через несколько минут весь разговор конюха Павла с Егором Егоровичем и угрозы последнего были уже почти слово в слово известны Настасье Федоровне Минкиной.
Воскресенскому далеко не померещилось: за дверью его комнаты и после стремительного ухода конюха осталась подслушивать Агафониха.
Минкина, услыхав рассказ своей взволнованной и испуганной наперсницы, и сама первые минуты не на шутку перетрусила.
– Убьет, шалый да пьяный, убьет меня, как пить дать! – застонала она, страшно боявшаяся смерти. – Вернись, родимая, вернись, милая Агафониха, последи за ним, охальником, что он там у себя делает…
– И-и смертушка моя приходит, – заныла в свою очередь старуха, – боюсь я его, окаянного, глазищи у него огнем горят, как у дьявола, заприметит он меня, неровен час, живую не выпустит.
– А ты потихоничку, на цыпочках…
– Уж только для тебя, королевна моя прекрасная, попытаюсь, головы своей грешной не жалеючи…
Старуха тихо, неслышными шагами, вышла из комнаты.