XIII. Власть страсти
Первые комнаты флигеля были пусты, последняя, занятая под спальню, была погружена в полумрак, занавеси на окне были спущены, и только свет от двух лампад, висевших перед киотом со множеством образов в переднем углу комнаты, давал некоторую возможность разглядеть находившиеся в ней предметы.
Граф вошел тихо, стараясь не плотно ступать по полу.
– Батюшка, граф, родимый мой, вас ли я вижу… – раздался голос Настасьи Федоровны, лежавшей на постели.
Со скамейки, стоявшей у ее ног, быстро поднялась Агафониха, прерванная в середине доклада своей благодетельнице о приезде графа с графинею, сделала графу почти земной поклон и кубарем выкатилась из комнаты, не забыв, впрочем, плотно притворить за собою дверь.
– Больна? – отрывисто буркнул Алексей Андреевич, сделав несколько шагов по направлению к кровати.
– Что-то занедужилось, благодетель мой, может, и с тоски, вас, родимый, ожидаючи, свалилась я, сердце мое изныло по вас, да по графинюшке, ждала не дождалась вас, голубя с голубкою чистою, да, видно, не допустил меня Бог до того, окаянную… Все ли в исправности в доме-то, граф-батюшка, ваше сиятельство?
Настасья Федоровна стала как бы с трудом приподниматься на постели.
– Все исправно, благодарствуй… Лежи, лежи… – уже более мягким голосом произнес граф. – Что чувствуешь?
– Да теперь как будто сразу полегчало, как благодетеля моего ваше сиятельство увидала, думала уже околею, не увидя ясных очей ваших, под сердце так все и подкатывало…
– Ну, колеть-то еще рано… поживешь… и сердце авось успокоится… – с лукавой усмешкой заметил Аракчеев.
– Хозяюшке-то, ее сиятельству, как имение приглянулось, все ли в порядке нашла в своих апартаментах, – пропустила как бы мимо ушей шутку графа Минкина.
– Кажись, всем довольна, только устала после дороги, растрясло ее, лежит, отдыхает…
– С чего же это растрясло, экипаж-то, как люлька, покойный…
– Хилая она у меня, Настасья, хилая… – как бы жалобным тоном заметил граф.
– Х-и-и-и-лая! – протянула Минкина и с соболезнованием покачала головой.
Алексей Андреевич, освоившись с полумраком комнаты, различил теперь вполне черты лица своей домоправительницы. Ему показалось, что она на самом деле похудела, хотя это не уменьшало ее красоты, а мягкий свет лампад, полуосвещая ее лицо с горевшим лихорадочным огнем, устремленными на графа глазами, придавал этой красоте нечто фантастическое, одеяло было наполовину откинуто и высокая грудь колыхалась под тонкою тканью рубашки.
Граф присел на край кровати.
В глазах Настасьи Федоровны мелькнул чуть заметный огонек торжества.
– Может, спать хочешь, я уйду, коли беспокою… – заметил граф сдавленным голосом, видимо, лишь для того только, чтобы что-нибудь сказать.
– И что ты, батюшка, граф, родимый мой, свою верную рабу обижать вздумал; беспокоишь, да я нонешний день светлым праздником почитаю, что пришел ты, милостивец, навестил меня, болящую.
Настасья Федоровна совершенно неожиданно для графа схватила его руку и стала покрывать ее жаркими поцелуями.
– Перестань, перестань! – смущенно бормотал он, стараясь выдернуть руку, но Минкина крепко держала ее в своих руках.
– Уж дай хоть на часок отвести душеньку… – почти сквозь слезы проговорила она.
Граф не выдержал и, наклонившись, поцеловал ее в голову. Несколько минут оба молчали.
– Ты как же приняла известие, что я… женился?.. – с трудом, еле выговаривая слова, произнес Алексей Андреевич.
– Известное дело как, порадовалась, что по сердцу себе нашел из своего круга, от души пожелала счастья моему благодетелю. Сказывали, что графиня и красавица писаная, и доброты ангельской. Чай, не солгали мне, ваше сиятельство?
– Нет, она ничего, хорошенькая и добрая… – довольно равнодушно заметил он.
– Ну, о наследнике или наследнице, не слыхать еще? – с дрожью в голосе спросила Настасья.
– Нет, – мрачно ответил граф, – да кажись и не будет, говорю, она хилая.
– Не будет, вот грех какой, а может, Бог и пошлет, поправится ее сиятельство, летом на вольном воздухе. Знаю ведь я, граф милостивый, сердцем чую, что ты женился из-за ребеночка, тогда еще мысль эта в голову тебе запала, когда открылся обман мой окаянный относительно Мишеньки.
– А что он? – спросил Алексей Андреевич, чтобы переменить разговор.
– Растет сиротинушка, все папу вспоминает, несмышленыш еще, так я, прости мне, Господи, ему не сказывала, что нет у него ни отца, ни имени, а привязалась я к нему, как на самом деле к сыну… уж так привязалась.
– И дело, что не болтаешь вздору ребенку, что он поймет теперь, вырастет, будет еще время растолковать ему, – задумчиво отвечал граф.
Снова произошла довольно длинная пауза.
– Я не то хотел знать… радовалась ты или не радовалась. Я хотел спросить тебя, что ты о себе-то подумала, когда узнала, что я женюсь, – начал Алексей Андреевич.
– О себе? Да что же мне о себе думать-то, разве я своя, я твоя, благодетель мой, до конца живота твоя, что захочешь ты, то с верной холопкой сделаешь, захочешь – при себе оставишь, а захочешь – на двор с Мишей выкинешь или, может, одну – твоя воля графская, а мне чего же о себе думать.
– Вот ты какая!
– А то какая же, разве не знаешь!.. Раба, до гроба раба твоя, хочешь – со щами ешь, хошь – с маслом пахтай… ни слова не скажу, все снесу безропотно и ласку, и побои от руки твоей, родимый мой.
Она снова стала покрывать поцелуями его руку, которую он по забывчивости оставил в ее руке. От сильного движения ворот ее рубашки расстегнулся, и перед глазами графа мелькнула ее обнаженная грудь. Она заметила это, выпустила его руку и стала торопливо застегиваться, но он уже привлек ее к себе.
– Только вот что… ведь больна ты.
– Здорова, голубчик мой родимый, здорова, поглядела на тебя и выздоровела… люблю ведь я тебя так, что кажись мертвая от ласки твоей воскресла бы.
Она обвила его своими горячими руками…
С веселой, почти торжествующей улыбкой вышел граф Алексей Андреевич из флигеля Минкиной. Забыты были и долг, и клятва перед церковным алтарем. Изгнание властной домоправительницы, так недавно бесповоротно решенное графом, отличавшимся во всем другом железною волею и непоколебимою решимостью, таким образом, не состоялось. Минкина снова царствовала в его сердце. Такова была власть страсти над этим замечательным человеком.