XXVIII. У постели умирающей
– Ну, что и как? – встретил тревожным вопросом Сергей Дмитриевич Талицкий свою кузину, вернувшуюся из Грузина. Он знал также, что она оставалась там одна, без графини, приехавшей в Петербург к умирающему отцу.
Екатерина Петровна как бы нехотя удовлетворила его любопытство.
– Вот и прекрасно, молодец!.. – одобрительно воскликнул он.
– Я все же виновата перед Талечкой, она была ко мне так добра, – как бы про себя проговорила она.
– Ну, это пустяки, сентименты… – пренебрежительно отозвался он. – Поговорим лучше о деле… Старухе-то скоро капут…
– Какой старухе? – не поняла Екатерина Петровна.
– Какой, известно какой, твоей матери; очень она плоха стала последние дни, третьего дня уже ее соборовали и причащали, лежит теперь без памяти второй день, доктор говорит, что каждую минуту надо ожидать конца…
Бахметьева побледнела.
В ее душе шевельнулось нечто вроде угрызения совести. Жалость к матери, всю жизнь боготворившей ее, здоровье и самую жизнь которой она принесла в жертву греховной любви к сидевшему против нее человеку, приковавшему ее теперь к себе неразрывными цепями общего преступления – на мгновение поднялась в ее зачерствевшем для родственной любви сердце, и она почти враждебно, с нескрываемой ненавистью посмотрела на Талицкого.
Он не заметил этого взгляда.
– Почему же ты меня не уведомил?.. – упавшим голосом спросила она.
– К чему, помочь ей ты не могла, так зачем же было тебя по пустякам отрывать от серьезного дела… – с циничным спокойствием ответил он.
– По пустякам… Смерть моей матери, по-твоему, пустяки… – простонала она.
– Всякая смерть пустяки, а если она приходит в старости, то тем более, не два же века жить было старухе, пора и на покой…
Екатерина Петровна не выдержала и зарыдала. Сергей Дмитриевич вскочил со стула и стал быстрыми шагами ходить по комнате, проворчав довольно громко:
– Разнюнилась!
Бахметьева не слыхала этого замечания и продолжала плакать.
Первою ее мыслью было броситься к постели больной матери, но почти панически обуявший ее страх остановил и как бы приковал ее к креслу. Вся вина ее перед этой, там, за несколько комнат лежащей умирающей женщиной, готовящейся ежеминутно предстать на суд Всевышнего, Всеведующего, Всемилостивейшего судьи и принести ему повесть о ее земных страданиях, главною причиною которых была ее родная дочь, любимая ею всею силою ее материнской любви, страшной картиной восстала перед духовным взором молодой Бахметьевой, а наряду с тем восстали и картины ее позора и глубокого безвозвратного падения.
Слезы неудержимым градом лились из ее очей.
Ее привел в себя резкий голос Талицкого.
– Если ты сейчас не перестанешь реветь, как корова, то я уйду и только ты меня и видела. Ты знаешь, я этого не люблю, слезы не внушали мне никогда чувства жалости, напротив, они всегда бесили и злили меня, бесят и злят и теперь… Если я не уйду, то не ручаюсь, что я исколочу тебя… Плачут только бесхарактерные, слабые люди, а они не стоят ни сожаления, ни пощады… Ты знала, на что шла, сходясь со мной, смерть матери входила в наши расчеты, она умирает вовремя, иначе она связала бы наши руки. Чего же плакать? С этой дороги, по которой ты пошла со мной, поворота нет.
Молодая девушка расслышала только последние слова своего страшного руководителя.
Они ударили ее, как обухом по голове. Она быстро отерла слезы.
– Ты прав, сняв голову, по волосам не плачут, – заметила она почти спокойным голосом, но при этом окинула Сергея Дмитриевича таким взглядом, полной непримиримой ненависти и бессильной злобы, каким арестант глядит на своего тюремщика, или дикий зверь на своего властного укротителя.
От него не ускользнул этот взгляд, но он только презрительно усмехнулся.
– Умные речи приятно слушать! – сквозь зубы заметил он. Несколько минут оба молчали.
– После смерти матери ты выдашь мне верящее письмо на управление всеми своими делами и домом, и имением, квартиру нашу мы разделим, и я займу заднюю половину, мы с тобой, таким образом, не будем расставаться, в глазах же света будет весьма естественно, что ты как девушка не можешь жить одна и пригласила к себе своего ближайшего родственника.
Она слушала его безучастно, она понимала, что он не советовался с ней, а только излагал свои окончательные решения.
– Что же ты молчишь, разве ты не одобряешь этого плана? – спросил он все-таки ее, видимо, для проформы.
– Делай, как знаешь, я во всем полагаюсь на тебя… одной, конечно, мне жить неудобно.
– Значит, это решено, мне пора, а ты иди к матери, но только не плачь, слезы не помогут, она все равно их не увидит, да и едва ли узнает тебя.
Он взял шляпу и вышел.
Все сказанное им о состоянии здоровья старухи Бахметьевой оказалось вполне справедливым. Мавра Сергеевна была совершенно без памяти, она поводила вокруг себя бессознательным взглядом своих полузакрытых глаз и слабо стонала.
В комнате при больной, пригорюнившись, сидела на сундуке старая нянька Екатерины Петровны Акулина. Она неотлучно ухаживала за своей больной барыней и благодетельницей, хотя слабые силы старушки подламывались от проводимых ею бессонных ночей.
Она и теперь, сидя, вздремнула.
Молодая девушка опустилась на колени перед постелью матери и горько, искренне заплакала.
Умирающая не узнала ее и даже, видимо, не обратила внимания на ее присутствие у постели.
Плач Екатерины Петровны потревожил лишь дремоту Акулины; последняя вздрогнула, отерла глаза и зевнула, три раза перекрестив свой беззубый рот.
Несколько минут она молча смотрела на свою воспитанницу.
– Чего ревешь белугой, матери спокойно и умереть не даешь, сама во гроб вогнала сердечную, а теперь ишь заливается… – сердито молвила старуха.
– Прости, Господи, мое великое согрешение! – добавила она.
Екатерина Петровна быстро встала с колен и, повернувшись лицом к няньке, поглядела на нее широко раскрытыми глазами.
– Чего глазища-то на меня свои уставила, за правду рассердилась, непутевая… Мать при смерти лежит, а она невесть где по чужим людям слоняется… домой вернулась, чем бы прямо к матери, она с этим охальником, прости Господи, шуры-муры разводит, бесстыжая.
– Да как ты смеешь… – с какой-то дрожью в голосе вскрикнула Екатерина Петровна и сделала несколько шагов по направлению к Акулине.
– Чего сметь-то… правду-то тебе в глаза сказать, завсегда скажу, не закажешь… – невозмутимо продолжала старуха, не трогаясь с места. – Ударить думаешь, так бей, убей, пожалуй, как вон и ее убила.
Старуха вся выпрямилась и торжественным жестом указала на умирающую.
Екатерина Петровна отступила.
– Чего пятишься… бей!.. – продолжала Акулина. – Тебе что… все равно ты… проклятая!
Бахметьева вспыхнула.
– Погоди, ужо, я с тобой на конюшне велю расправиться… – глухо проворчала она и вышла, так сильно хлопнув дверью, что даже умирающая испуганно повела взором в сторону ушедшей.
Старуха стремительно бросилась к постели, но больная по-прежнему была без всякого сознания.
– На конюшню… – ворчала Акулина, – молода старых людей на конюшне учить, тебя бы вот так поучить следовало с твоим полюбовником.
Между тем, Екатерина Петровна вошла к себе в комнату и бросилась, совершенно разбитая нравственно и физически, в кресло.
«Проклятая… – неслось в ее голове. – Действительно, я проклятая, Акулина права, с избранной мною дороги поворота нет! – припомнились ей слова Талицкого. – И он прав! – подумала она. – Значит, надо идти вперед, рука об руку с ним, только с ним, так как он один и остался около меня».
Недавнее, мгновенно посетившее ее, раскаяние, при известии об опасной болезни матери, так же мгновенно было заглушено опрометчивыми словами старой няньки, и прежняя эгоистическая злоба стала царить в ее уже теперь вконец испорченном сердце, в котором потухла последняя тлевшаяся в его глубине искра добра.
С хладнокровием и спокойствием, достойными лучшего применения, присутствовала Бахметьева на похоронах своей матери, умершей через два дня после возвращения Екатерины Петровны из Грузина.
Отпевание и погребение тела покойной происходило на Смоленском кладбище.
Злобным взглядом проводила издали Бахметьева графиню Наталью Федоровну Аракчееву и ее мать Дарью Алексеевну Хомутову, садившихся в экипаж после погребения Мавры Сергеевны, но ни за обедней, ни после нее не подошедших к искусно притворившейся убитой горем дочери покойной, во все время похорон поддерживаемой ее троюродным братом.
– Чего тебя корчит? – злобно шептал он ей по временам. – Все ты мне руки оттянула.
Но она не унималась и то и дело впадала в притворные обмороки.
– Покажу я вам себя, покажу… – прошептала она по адресу уехавших дам.
Вскоре после похорон старухи Бахметьевой, в доме начались переделки, квартира была разделена на две совершенно отдельные половины, большую из которых заняла Екатерина Петровна, а меньшую, заднюю, Сергей Дмитриевич, облеченный полным доверием молодой помещицы и домовладелицы.
Старуха Акулина, конечно, избегла конюшни, но, к великому удовольствию ее бывшей воспитанницы, отпросилась на богомолье по святым местам, на что и получила тотчас согласие барышни.
Последняя даже не спросила, когда она думает воротиться. Присутствие, хотя совершенно безмолвной после сцены в спальне, старой няньки было очень тяжело Екатерине Петровне. Она была очень рада от нее отделаться, не возбуждая нарекания знакомых…
Барышня предложила ей на дорогу денег, но Акулина отказалась.
– Как же ты пойдешь без денег? – с недоумением спросила Екатерина Петровна.
– А Христос-то на что? Весь мир обойду Его именем… – степенно отвечала старуха.