XV. У мнимого отца
Не очень ласково принял Михаила Андреевича его мнимый батюшка – граф Алексей Андреевич Аракчеев.
Не по сердцу была ему проделка молодого человека в театре и поведение на Кавказе – он знал про него всю подноготную.
Но Шумскому было и горя мало, он не обращал на графа никакого внимания, промыслит, бывало, себе винца, да и утешается им на досуге. Он уже начал надеяться, что будет себе жить в Грузине, да попивать винцо на доброе здоровье, но вышло далеко не так.
Граф нахмурился, глядя на почти всегда полупьяного Михаила Андреевича, но в объяснения с ним не вступал; последний же старался как можно далее держать себя, что первое время ему удавалось, так как и сам Алексей Андреевич избегал его.
Прошло около месяца.
Однажды после обеда граф вдруг не тотчас же пошел в свой кабинет и заговорил. Шумский тоже принужден был остаться в столовой.
– Плохое дело старость, – начал, вздохнув, Алексей Андреевич, – хотелось бы потрудиться да поработать, но силы изменяют. Вот в твои лета я работал и усталости не знал. Самый счастливый возраст, чтобы трудиться для собственной и ближнего пользы – так охоты, видно, нет, лень одолела, а между тем, и стыдно, и грешно человеку в твоих летах тратить попусту время…
Михаил Андреевич хорошо понимал, в чей огород летят камешки, но молчал.
«Пришла охота старику побрюзжать, пусть его, на здоровье! Не стану ему отвечать, соскучится скоро один разговаривать и меня оставит в покое», – думал он про себя.
– Кажется, воспитание было дано отличное, – продолжал, между тем, граф, как бы говоря сам с собою, – и все было сделано, чтобы образовать человека, как следует быть дворянину, но ничто не пошло в прок. Вам и не скучно без занятия? – спросил он, обращаясь уже прямо к Шуйскому.
«Дело дрянь, – подумал последний, – молчком не отделаться».
– Что же прикажете делать, и поскучаешь другой раз… – смиренно отвечал он.
– Мне странно, что ты не можешь найти себе дела.
– Что же прикажете мне делать? Служить я не могу – это вам хорошо известно.
– Да ведь тебя учили всему; можно и без службы найти себе занятие.
Зло взяло Михаила Андреевича.
– Учили меня всему, чему не нужно, а чему нужно, тому не учили. Вот если бы учили меня сапоги шить и веретена точить – точил бы здешним бабам на досуге, а я и этого не умею.
– Хоть бы молился Богу на досуге, если ничего не можешь придумать делать.
– Не за кого! За себя я молюсь – этого с меня и довольно.
– Как не за кого? А за твою несчастную покойную мать… – хриплым голосом, с видимым усилием сказал граф.
– Моя мать, благодаря Бога, и теперь еще жива и здорова.
Алексей Андреевич грозно сверкнул очами.
– Да ты-то сам, братец, здоров ли? – спросил он сурово Шумского.
Последний встал.
– Время узнать вам истину, если вы только ее не знаете. Женщина, имени которой я не хочу произносить – оно мне ненавистно – недостойна была вашего внимания: она бессовестно обманула вас и погубила меня, насильно вырвав из родной семьи, из той среды, где я, быть может, был бы счастливым и все это из корыстных видов, чтобы этим низким обманом упрочить к себе вашу привязанность.
Граф сидел бледный – губы его посинели и тряслись, он слушал Шумского и не прерывал. Воспоминания прошлого, которое он столько лет старался забыть, одно за другим восставали в его уме.
Михаил Андреевич передал ему дословно рассказ своей родной матери – Лукьяновны.
Когда он кончил, Алексей Андреевич молча встал и неровными шагами ушел к себе в кабинет.
Михаил Андреевич отправился тоже к себе и выпил с горя так, что до утра проспал без памяти и ничего не слыхал, что вокруг него делалось.
Поутру, когда он проснулся, к нему вошел с озабоченным видом старый слуга Гаврила.
– У нас не совсем благополучно, Михаил Андреевич, – сказал он.
– Что такое?
– Граф захворать изволили вчера, и очень сильно – хлопот было довольно всем, в Петербург за доктором посылали, сейчас только приехал.
– Это все ничего – пройдет. Главное, есть ли водка – вот важный вопрос, на который тебе следует обратить внимание, – сказал Шумский, потягиваясь на постели.
– Эх, Михаил Андреевич, – покачал головой Гаврила, – пора бы вам и бросить: дело неприличное для вас, а для его сиятельства больно претительное. По правде сказать, вы, кажется, изволили его-то и расстроить вчера; как вы изволили с ним расстаться после обеда – все ему стало делаться дурно.
– Ну, ты там, что хочешь думай, а опохмелиться сегодня надобно. После что будет, а сегодня опохмелиться нужно: голова больно тяжела.
– Воля ваша, как угодно вашей милости! – отвечал Гаврила с каким-то ожесточением.
Дня три хворал серьезно граф, не выходил из своей комнаты и никого не принимал к себе; потом стал поправляться и выходить.
Через неделю после описанного разговора, Алексей Андреевич позвал Шумского к себе.
До этого времени последний не показывался ему на глаза.
– Вот что, Михаил Андреевич, скажу я вам, – начал граф, когда Шумский вошел в его кабинет и остановился перед письменным столом, за которым сидел Аракчеев. – Вам, действительно, здесь трудно найти себе занятие, а без дела жить скучно. В мире для вас все потеряно, но есть еще место, где вы можете быть полезным, если не ближним, то, по крайней мере, самому себе. Ваша жизнь полна горьких заблуждений; пора бы подумать вам о своем спасении и загладить грехи вашей юности молитвою и покаянием.
«Не мешало бы и вам?» – подумал Михаил Андреевич, но промолчал.
– Я бы вам советовал попробовать поискать себе утешение в монашеской жизни; особенно хорошо было бы пожить вам в Юрьевом монастыре. Отец архимандрит Фотий, человек замечательно умный и строгой жизни: под его покровительством вы бы нашли мир душе своей и, может быть, полезное занятие.
– Я не нахожу себя способным к монашеской жизни, – отвечал Шумский.
– Чего не испытаешь, того не знаешь, – продолжал граф, – может, это и есть ваше настоящее призвание. Я вас не неволю, но по моему мнению, гораздо лучше иметь какое-нибудь верное средство к жизни, чем томиться неопределенностью своей участи и не иметь ничего верного для своего существования. Подумайте.
Он легким наклоном головы дал знать, что разговор кончен.
– Плохи делишки! Плохи делишки! – говорил сам себе Михаил Андреевич, выходя от графа.
Думать было нечего – надобно было выбирать одно из двух: или идти в монастырь, или по миру.
Из слов графа Аракчеева ясно было видно, что если Шумский не пойдет в монастырь, то он выгонит его из дома.
А куда ему идти? Надобно было покориться неизбежной участи.
Но прежде чем обдумать, что ему делать, Михаил Андреевич с горя выпил.
Пьяному как-то все вещи представляются в лучшем виде.
«В монахи, так в монахи! – решил он, махнув рукой. – Ведь и в монастырях люди живут. Только дают ли там водку»?
Он никогда не бывал в монастырях, а потому вовсе не знал их порядков.
Вопрос этот смутил его.
– Эй, Гаврила! – крикнул он.
Гаврила явился.
– Бывал ты в монастырях?
– Бывал.
– Пьют ли там водку?
– Не знаю, может быть, и пьют, – ответил Гаврила, удивленно посмотрев на барина.
– Вот что!.. Ну, ступай, куда хочешь; ты мне не нужен.
Гаврила ушел.
