XI. Признание
В то самое время, когда между стариками Хомутовыми шла выше описанная беседа, другие сцены, отчасти, впрочем, имеющие связь с разговором в кабинете, происходили в спальне Талечки.
Спальня эта была довольно большой комнатой, помещавшейся в глубине дома, невдалеке от спальни отца и матери, с двумя окнами, выходившими в сад, завешанными белыми шторами. Сальная свеча, стоявшая на комоде, полуосвещала ее, оставляя темными углы. Обставлена она была массивною мебелью в белоснежных чехлах, такая же белоснежная кровать стояла у одной из стен, небольшой письменный стол и этажерка с книгами и разными безделушками – подарками баловника-отца, довершали ее убранство.
Талечка и Катя Бахметьева находились в одном из неосвещенных углов этой комнаты в странно необычной позе: Талечка сидела на стуле, склонившись над своей подругой, стоявшей на коленях, прятавшей свое лицо в коленях Талечки, и горько, беззвучно рыдавшей.
– Катя, Катечка… что с тобой? – недоумевающе удивленным тоном, тоже со слезами в голосе, говорила последняя.
Та продолжала неудержимое всхлипывать.
«И с чего это с ней так вдруг? – пронеслось в голове Натальи Федоровны. – Ходили мы с ней обнявшись по комнате, о том, о сем разговаривали, заговорили о Николае Павловиче, сказала я, что он, по-моему, умный человек, и вдруг… схватила она меня что есть силы за плечи, усадила на стул, упала предо мною на колени и ни с того, ни с сего зарыдала…»
– Катя, Катечка, что ты, что с тобой? – повторяла она, еще ниже наклоняясь к рыдавшей подруге. – Да скажи же хоть слово…
– Ты… тоже… любишь его… – всхлипывая прошептала Катя.
– Любишь… тоже… кого? – удивилась Талечка.
– Любишь… Я вижу, что любишь… и он тебя… а я, я несчастная… конечно, ты лучше меня, но за что же мне-то… погибать?
Наталья Федоровна не понимала ничего из этого бессвязного бреда плачущей подруги.
– Кого я люблю?.. Кто он? Да скажи толком… Ничего не понимаю! – с отчаянием в голосе почти крикнула Талечка.
– Не понимаешь… притворщица… не ожидала я от тебя этого…
В голосе Кати прозвучала неподдельная нотка сердечной горечи.
– Клянусь тебе, что я нимало не притворялась, говоря тебе, что ничего не понимаю и о ком ты речь ведешь, не могу догадаться.
– Да о ком же… как не о нем… о Николае… Павловиче… – с видимым усилием проговорила Екатерина Петровна.
– О Николае… Павловиче… – с расстановкой проговорила Талечка.
– Да, о нем, – вдруг подняла голову Катя и еще полными слез глазами в упор посмотрела на нее. – Ведь… ты… тоже… любишь его… – добавила она глухим голосом.
Наталья Федоровна продолжала удивленно смотреть на нее.
– Я… я… не знаю…
– Чего же тут не знать, любишь или не любишь…
– Я не знаю, я не понимаю, как любишь ты… Садись и расскажи мне.
Наталья Федоровна подняла свою подругу и усадила ее на стул возле себя.
Та послушно повиновалась, но молчала.
– Так расскажи же… – повторила Талечка.
– А ты… ты не притворяешься? – снова спросила молодая девушка, и слезы вновь градом посыпались из ее глаз.
– Да говорят же тебе нет… Поклялась ведь я тебе… Какая ты… нехорошая.
Катя потупилась и начала, вытерев глазки:
– Так слушай же, – Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, – полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести не могу, а взглянет он – рада сквозь землю провалиться, да не часто он на меня и взглядывает…
На ее лице появилось выражение безысходного горя.
Талечка слушала ее с прежним удивленно-вопросительным взглядом своих чудных, детских глаз. Действительно, Катя заметно за последнее время осунулась и побледнела, чего Наталья Федоровна, видя свою подругу чуть ли не каждый день, прежде и не заметила.
– Бедная, бедная… вот она любовь… – мелькнуло в ее голове.
– Сама знаю я, что выдаю себя, неотступно глядя на него, и совестно мне, а не могу пересилить себя… совсем не знаю, что и делать мне с собою?..
Она остановилась и вопросительно посмотрела на Талечку. Та растерянно смотрела на нее.
– Я уж и сама не знаю, как тут быть… – убитым голосом пролепетала она.
– Не знаешь… вот и ты не знаешь… а может, ты и не хочешь знать, ведь он… он любит… тебя, – с трудом, низко опустив на грудь Талечки свою голову, пролепетала Катя.
– Он?.. Меня?.. – даже отстранилась от нее Наталья Федоровна.
– Точно сама ты до сих пор не знала этого… – подозрительно взглянула на нее Екатерина Петровна.
– Конечно, не знала… А ты? Ты с чего это выдумала?..
– Какой там выдумала, только слепой не заметит, как он глядит на тебя.
– Я тоже не заметила…
– Будто?
– Ей-Богу!
– Так успокойся и поверь мне: любит он тебя, любит! – с горечью почти вскрикнула Катя.
– Чего же мне-то успокаиваться?.. Мне все равно, – произнесла Талечка.
– Как все равно? Все равно, любит ли он? – с недоумением уставилась на нее Бахметьева.
– Ну да, все равно…
Тон голоса Натальи Федоровны был настолько спокоен и искренен, что Екатерина Петровна вдруг замолчала и пристально стала смотреть на нее.
– Ты и впрямь не любишь его? – робко заметила она после довольно продолжительной паузы.
– Впрямь, – улыбнулась Талечка. – Так как ты его любишь, я не люблю его. И если то, что ты чувствуешь к нему – любовь…
Она остановилась.
– Конечно же любовь! – вставила Катя.
– Тогда я не чувствую к нему… любви… Клянусь тебе!.. Мне приятно видеть его, говорить с ним, я привыкла к нему, не дичусь его, но вот… и все…
– Милая, хорошая моя… как я рада! – порывисто бросилась Бахметьева обнимать подругу.
– Чему же ты… рада?
– Как же! Ведь я было сердиться на тебя стала… минутами почти ненавидела тебя… Думала, ты тоже любишь его, думала – ты моя… соперница… Прости меня, прости…
Катя снова ударилась в слезы.
– Полно, не плачь… какая ты смешная… и глупенькая… – с нежностью обняла в свою очередь подругу Талечка.
Та продолжала тихо плакать.
– Лучше подумаем, как бы твоему горю помочь, – после некоторого раздумья произнесла Наталья Федоровна.
– Как ему помочь? Помочь нельзя… он меня не любит…
– А может, и полюбит, как узнает, что ты его любишь так…
– От кого же ему узнать это? – с испугом спросила Катя.
– От меня…
– От тебя? Что ты, что ты… Ты хочешь сказать ему…
– Конечно, уж положись на меня, я сумею поговорить с ним… Не быть же мне безучастной к твоему горю… ведь я, чай, друг тебе…
– Друг, друг, – бросилась снова Катя обнимать Талечку.
– А если друг… то должна…
– Нет, нет… не делай этого… мне страшно…
Наталья Федоровна хотела что-то ответить, но в ее комнату вошла Дарья Алексеевна и позвала молодых девушек пить чай.
Катя за столом сидела положительно как на иголках, она с нетерпением ожидала окончания чаепития, чтобы снова удалиться с Талечкой в ее комнату, но это, по-видимому, не входило совершенно в планы последней и она, к величайшему огорчению Кати, отказавшейся после второй выпитой ею чашки, пила их несколько, и пила, что называется, с прохладцем, не замечая, нечаянно или умышленно, бросаемых на нее подругой красноречивых взглядов.
Вошедший казачок доложил, что прислали за барышней Екатериной Петровной, и та, бросив последний умоляющий взгляд на Наталью Федоровну, стала прощаться.
– Завтра не приходи, а послезавтра я буду у тебя, – успела шепнуть ей последняя, провожая в переднюю.
Катя бросила на нее полунедоумевающий, полуподозрительный взгляд.
– Ради Бога, не делай… – начала было она, но Талечка остановила ее, нежно сказав:
– Так надо!
Подруги расстались.