VII. Подруга детства
Прошло несколько дней.
Впечатление роковой встречи несколько изгладилось.
Екатерина Петровна окончательно пришла в себя, к великой радости ее мужа, удвоившего свою нежность с тех пор, как у него появилось отрадное предположение о причинах болезни его жены.
Он не переставал верить в эти причины, несмотря на то, что последняя несколько раз разуверяла его – ему так хотелось верить.
Жизнь Хвостовых вошла в свою обычную колею, и несчастная женщина не ожидала, что ей в очень недалеком будущем готовится новый удар.
Был первый час дня. Петра Валерьяновича не было дома, он куда-то уехал по делам. Ольга Николаевна сводила счеты в кабинете, а Екатерина Петровна сидела в угловой гостиной за пяльцами. Она вышивала мужу туфли и, надо сознаться, что вышивала не очень прилежно, так как работа была начата чуть ли не с первой недели после их брака.
В передней раздался звонок.
«Должно быть Петя!» – подумалось ей, и она спокойно продолжала работать.
В двери гостиной, подойдя неслышной походкой, появился лакей.
– Графиня Наталья Федоровна Аракчеева! – доложил он.
– Что-о-о! – не своим голосом вскрикнула Екатерина Петровна. – Что ты сказал?
– Графиня Наталья Федоровна Аракчеева! – бесстрастно повторил лакей, с удивлением глядя на вытаращенные, казалось, готовые выскочить из орбит глаза молодой барыни, на покрывшую ее лицо мертвенную бледность.
Она пересилила свое волнение, заметив, что лакей смотрит на нее с недоумением.
– Так доложи Ольге Николаевне, – сказала она и встала, чтобы уйти из комнаты.
– Их сиятельство не приказали беспокоить их превосходительство, а приказали доложить вам, так и изволили сказать: доложи молодой барыне.
Екатерина Петровна остановилась и чтобы не упасть, оперлась рукой на преддиванный стол.
– Где она?
– В зале…
Отступление было отрезано… Не принять было нельзя, доложить Ольге Николаевне, но она всегда просит ее, Зою, принимать приезжающих гостей вместе… Сослаться на нездоровье, но Наталья Федоровна может приехать и в другой раз, и в третий… верно, ей необходимо ее видеть… Лучше принять ее одной, без свидетелей, без старухи Хвостовой, и без того подозревавшей, что она, Зоя, знает графиню Аракчееву.
Все это мгновенно промелькнуло в уме молодой женщины вместе с той сценой, когда ей сделалось дурно во время чтения письма Василия Васильевича Хрущева, где он упоминал о графине Наталье Федоровне.
«Быть может, не узнает… столько лет…» – мелькнула в ее голове последняя надежда.
– Проси, – с дрожью в голосе сказала она лакею, а сама села в кресло у преддиванного стола, спиной к окнам.
Лакей удалился.
Прошла, быть может, одна минута, показавшаяся Екатерине Петровне целою вечностью. Все далекое прошлое, связанное с именем вот сейчас, сейчас имеющей войти в комнату графини, – проносилось в уме молодой женщины.
В дверях гостиной появилась графиня Аракчеева. Екатерина Петровна поднялась и через силу пошла навстречу вошедшей.
– Madam la colonelle Chvostow?11
– Our, comtesse!12
Екатерина Петровна приветливым жестом показала графине на кресло.
– Prenez place, comtesse!13
Наталья Федоровна медленно подошла к креслу и села. Несколько минут она молчала, пристально вглядываясь в сидевшую против нее молодую женщину.
– Простите… Вы не узнаете меня? – спросила она, после долгой паузы.
– Вас, графиня? – дрогнувшим голосом произнесла Екатерина Петровна. – Я не понимаю.
– Положим, мы не видались столько лет, но так долго были связаны дружбой, которая не забывается, дружбой детства, – продолжала графиня.
Она с первого взгляда, как и Николай Павлович Зарудин, узнала Бахметьеву и это так поразило ее, что она позабыла ту тяжелую миссию, с которой она приехала к Хвостовым.
Екатерина Петровна, со своей стороны, напрягала все свои усилия, чтобы побороть охватившее ее внутреннее волнение при встрече со своей бывшей подругой, и при этих словах Натальи Федоровны, видимо, забывшей все зло, сделанное ей Бахметьевой и сохранившей в своей памяти лишь светлые черты их отношений в те прошлые далекие годы.
– Вы ошибаетесь, графиня, вы принимаете меня, видимо, за другую, я первый раз имею честь вас видеть, – с трудом, сдавленным голосом произнесла молодая женщина.
– Меня… в первый раз… Но это мистификация. Ведь вы урожденная Бахметьева… Екатерина Петровна.
Смертная бледность покрыла лицо Екатерины Петровны. С минуту она молчала, опустив глаза.
– Вы ошибаетесь, графиня. Я урожденная Белоглазова, меня… зовут… Зоя Никитишна.
– Белоглазова… Зоя Никитишна… – машинально повторила Наталья Федоровна. – В таком случае, простите… я вам верю… более, нежели себе, своим глазам. Он прав, он мог ошибиться, – добавила она про себя.
– Кто он? Зарудин? – вдруг вскрикнула Екатерина Петровна.
Графиня вскинула на нее быстрый, вопросительно недоумевающий взгляд и встала.
– Вы мистифицируете меня. Вы – Катя Бахметьева!
Она узнала голос своей подруги, который с летами несколько изменился, но в момент невольного возгласа в нем явились знакомые ноты.
Екатерины Петровна сидела, как окаменелая: вырвавшийся у нее вопрос о Николае Петровиче Зарудине, вырвавшийся против ее воли, при помутившихся от необычайного волнения мыслях, ударил ее как обухом по голове.
Еще мгновение – мысли прояснились, и она с ужасом поняла, что далее отпираться невозможно, что этим нелепым вопросом она выдала себя с головой, что им она уничтожила закравшееся было, как она видела, в голову Натальи Федоровны, хотя и небольшое, но все же сомнение в том, что перед ней сидит ее подруга детства – Катя Бахметьева.
Молодая женщина вдруг сорвалась с кресла и упала к ногам Аракчеевой.
Это было так неожиданно быстро, что последняя не успела удержать ее.
– Талечка, милая, дорогая Талечка! Прости меня, не выдавай меня! – простонала Екатерина Петровна, силясь обнять ноги Аракчеевой.
Та быстро наклонилась к ней.
– Встань, Катя, встань! Что с тобой. За что прощать? В чем не выдавать?
– Я расскажу тебе все, как на духу, – несколько успокоившись, встала Екатерина Петровна. – Я сама так несчастлива от этого невольного самозванства.
– Самозванства?.. – с удивлением посмотрела на нее графиня.
– Садись… вот сюда, в уголок.
Они сели на маленький диванчик, стоявший в глубине гостиной.
– Слушай!
Екатерина Петровна прерывающимся шепотом стала передавать Наталье Федоровне грустную повесть ее злоключений с того момента, когда для всех она сделалась самоубийцей. Она не упустила ни малейших ужасных подробностей и окончила рассказом, как она сделалась женой полковника Хвостова.
Графиня слушала с непрерывным вниманием, и эта искренняя исповедь подруги произвела на нее тяжелое впечатление. В ее чудных глазах, с любовным состраданием глядевших на Екатерину Петровну, то и дело блестели крупные слезы. К концу рассказа они смочили все ее еще красивое лицо.
– Ты меня не выдашь. Ты не отомстишь мне этим за твою; разбитую жизнь… Хотя я и стою этого, но я и так достаточно наказана, – окинула графиню молодая женщина умоляющим взглядом.
– И ты можешь думать, что я на это способна? – вопросом ответила Наталья Федоровна. – У меня нет в душе против тебя ни малейшего зла. Ты, на самом деле, несчастна… и мне искренне жаль тебя. Но, быть может, Бог даст, все это никогда не обнаружится. У меня же твоя тайна, как в могиле.
В голосе Аракчеевой звучала такая правдивость, что Екатерина Петровна совершенно успокоилась.
– Я бы хотела обнять тебя и поцеловать, но… ты… слишком чиста… а… я…
– Кто из нас чище – судить будет Бог, – тоном искреннего убеждения произнесла Наталья Федоровна и заключила в свои объятия молодую женщину.
– Ты ангел… святая! – восторженно шептала Екатерина Петровна.
– Полно… полно… я так рада, что тебя встретила.
Обе женщины плакали.
В передней раздался звонок. Он заставил их обеих опомниться.
Они наскоро вытерли слезы и сели друг против друга в кресла около преддиванного стола.
Наталья Федоровна передала в коротких словах Екатерине Петровне причину ее приезда в дом Хвостовой.
– Это ужасно… несчастная! – воскликнула Екатерина Петровна.
– Кто несчастная? – спросил, поймав на лету восклицание жены, вошедший в гостиную Петр Валерьянович.
Екатерина Петровна смутилась, но тотчас же совладала с собой и представила его графине.
Он вежливо поклонился и сел.
– О чем ты плакала… и кто несчастен? – обратился он к жене.
– Я привезла вам тяжелые вести, которые я передавала вашей супруге, – отвечала за нее Наталья Федоровна и подробно передала Хвостову свою встречу с его сестрой на почтовой станции, рассказ смотрительши, состояние больной, находящейся теперь в доме фон Зееманов.
– Это ужасно! Вот негодяй. Он мне ответит за сестру! – воскликнул Петр Валерианович.
– Я приказала доложить о себе Зое Никитишне, чтобы подготовить к этому страшному известию вашу матушку.
– Да… да… я уж не знаю, как быть. Придется все-таки сказать ей теперь же.
Он вышел и через несколько минут вернулся в гостиную под руку с Ольгой Николаевной.
После взаимных представлений, Ольга Николаевна села на диван.
– Петя сказал мне… это страшный удар для меня, но я привыкла к ударам судьбы. Благодарю вас, графиня, за вашу заботу о несчастной. Она, впрочем, пожала то, что посеяла.
Старуха, видимо, хотела казаться суровой и бессердечной, но по страдальческому выражению ее лица видно было, что она переживала в это время в душе.
– Я пришлю за ней карету, – продолжала она. – Ты съездишь, Петя.
– Конечно.
– Это неудобно. Она все равно никого не узнает, а ко мне она привыкла. Я привезу ее к вам сама сегодня же, – заметила графиня.
– Вы так добры. Заочно я с вами давно знакома по письмам моего несчастного племянника Хрущева, благодарю вас и за него, и за дочь, – сказала Хвостова, подавая руку Наталье Федоровне.
Графиня вспыхнула.
– За что же – долг всякого христианина, – ответила та, пожимая руку старухи.
– Мало что-то христиан у нас осталось, – с горечью заметила Ольга Николаевна.
Наталья Федоровна поднялась с места и стала прощаться.