XVI. Фаворит графини
И Наталья Федоровна убедилась.
Оправившись от болезни, она приняла, наконец, Алексея Андреевича.
Он холодно поцеловал ее в лоб.
– Ну, что, как себя чувствуешь?
– Merci, теперь много лучше, думаю сегодня встать, но все еще чувствую себя слабой.
– Н-да… – прогнусил граф довольно равнодушно.
– Настолько слабой, – продолжала графиня, – что даже не знаю, как теперь примусь за хозяйство.
Она исподлобья пристально посмотрела на мужа.
– За хозяйство… – повторил он, не глядя на нее, – в хозяйство тебе соваться нечего, не барыни это дело, у меня есть ключница, восемь лет уже живет, хорошая, аккуратная женщина, знает грузинское хозяйство и мои вкусы. Настасьей ее зовут, может, слышала?
Граф остановился.
– Нет… не… слыхала… – с трудом, вся покраснев от первой лжи, отвечала Наталья Федоровна.
Он этого не заметил, продолжая смотреть куда-то в сторону.
– Да, я и позабыл, она нас не встречала, так как больна была. Когда встанешь, прикажи ее позвать, потолкуй с ней. Будь только поласковей, она преданная и честная.
Граф с видимым усилием взглянул на жену.
Она уже успела оправиться и отвечала совершенно спокойно:
– Хорошо, это меня радует, а то я думала, что все это будет лежать на мне и боялась, справлюсь ли я.
– Нет, нет, ты поговори с ней, но ни во что не мешайся, это вредно для твоего здоровья… – как-то особенно заспешил граф и, посидев еще немного, ушел из спальни жены.
Графиня проводила его долгим взглядом.
В этом взгляде видна была скорее жалость, нежели раздражение.
От нее не ускользнуло его смущение – оно явилось первым подтверждением рассказа Настасьи.
Часа два спустя, Наталья Федоровна встала с постели и, одевшись с помощью своей горничной, села в кресло и сказала:
– Позовите ко мне Настасью.
– Настасью Федоровну? – сделала та испуганно-удивленное лицо.
Горничная, видимо, уже успела проникнуть в тайну посещения Минкиной.
– Ну да, Настасью Федоровну, если ее так зовут по-батюшке… одним словом, ключницу… – резко заметила графиня и бросила на свою служанку непривычный строгий взгляд, заставивший последнюю проглотить фразу, видимо, бывшую на ее языке и ограничиться стереотипным.
– Слушаю.
Горничная вышла.
„И эта знает все… всю эту грязь!“ – мелькнуло в голове графини.
Не прошло и четверти часа, как в спальню Натальи Федоровны уже входила скромно одетая в черное платье, с опущенными долу глазами Настасья Минкина.
– Звать изволили меня, ваше сиятельство?
– Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, – Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, – так как граф сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
– Постараюсь угодить вашему сиятельству… – скромно ответила Минкина.
– Можете идти… – отпустила ее графиня.
Настасья Федоровна тихо вышла, по-прежнему не поднимая на Наталью Федоровну своих полуопущенных глаз.
Выйдя из комнаты, она гордо подняла свою красивую голову, и на ее красных, как кровь, губах появилась улыбка торжества: она поняла, что графиня сдалась, вследствие каких причин, какое ей было до этого дело!
Она чувствовала лишь, что она осталась все тою же могущественной домоправительницей, все тою же властной Настасьей-графинюшкой.
Прошла неделя.
Граф Алексей Андреевич, войдя в полную ничем не нарушаемого порядка колею грузинской жизни, занятый начавшимися постройками, не заметил перемену в отношении к нему молодой графини, да и перемена эта, кстати сказать, не была резка, так как отношения между супругами были уже давно холодны. Наталья Федоровна проводила дни в своей комнате, гуляла и, встречаясь с мужем во время утреннего и вечернего чая, завтрака, обеда и ужина, была по-прежнему ласкова и только чаще прежнего жаловалась на свое нездоровье, но эти жалобы, ввиду близости Минкиной, не особенно трогали графа.
Оба супруга, видимо, были довольны установившимся положением дел.
Наталья Федоровна с радостью видела, что может избежать рокового объяснения с мужем относительно дальнейших условий их совместной жизни. Бедняжка, она недоумевала, как начать такое объяснение.
Граф первые дни также был в некотором смущении, он ожидал каждый день, что сплетни грузинских кумушек, на роток которых, согласно русской пословице, нельзя было накинуть платок никакой строгостью, дойдут до его молодой жены и ему придется, быть может, давать ей неприятное объяснение, но ровное расположение духа графини, о чем последняя тотчас же сообщила ему, постепенно его успокоило, и он начал надеяться, что его привычки и порядок жизни ничем не будут нарушены.
Алексей Андреевич стал чрезвычайно весел, доволен и очень предупредителен и любезен с женою.
Сначала это ее испугало, как признак близости объяснения, но затем мало-помалу она успокоилась.
В одну из своих прогулок в саду Наталья Федоровна столкнулась с бегущим ей навстречу очень чисто одетым маленьким мальчиком.
„Это Миша! Его сын!“ – мелькнуло в ее голове.
Предчувствие не обмануло ее – это был действительно Миша. Графиня остановилась и подозвала к себе ребенка.
Мальчик без робости, бойко смотря в глаза нарядной молодой тете, подошел к ней.
Таково было начало знакомства молодой женщины с сыном ее мужа, как, по крайней мере, со слов Настасьи, полагала Наталья Федоровна.
Последняя излила на ребенка всю скрытую ласку своей нежной натуры, повела его к себе, накормила сластями, и душа ребенка быстро отозвалась на призыв нежности.
С этого дня Миша был почти неразлучен с „молодой тетей“, как звал он графиню.
Граф и Настасья знали это, но не препятствовали этому сближению, или лучше сказать, не решались ему препятствовать. Первый по-прежнему старался избегать встречи с мальчиком, но при близости последнего к графини, избежать ее совершенно было невозможно, и встреча состоялась.
Это было в будуаре графини. Алексей Андреевич неожиданно вошел вечером и увидал Мишу, сидевшего на коленях его жены.
– Папа! – робко произнес ребенок. Аракчеев вспыхнул.
Это не ускользнуло от мельком взглянувшей на него Натальи Федоровны, и она объяснила это в смысле отцовского смущения.
– Глупый, какой я тебе папа! – дрогнувшим голосом, после некоторого молчания, заметил он и двумя пальцами правой руки стал щекотать шейку ребенка.
– Папа! – настойчиво повторил тот.
– Вот Бог послал сынка неожиданного! – деланно улыбнулся Алексей Андреевич.
– Это ключницы Настасьи забава! – кивнул на мальчика головой граф после двойной паузы. – Скучно ей по зимам в Грузине, вот и завела себе сироту, подкидыша… Кого не увидит, все папа кричит – такая уж его сиротская доля.
Графиня с усилием улыбнулась и погладила ребенка по курчавой головке.
– Бедный мальчик! Я хотела просить вас, Алексей Андреевич, нельзя ли что-нибудь сделать для него, не оставаться же ему без роду и племени… Я измучилась, думая, что с ним будет, когда он вырастет…
– Есть из чего, матушка, мучиться… вырастет, выучится, человеком будет… – равнодушно заметил граф.
Наталья Федоровна укоризненно посмотрела на него.
– Мне бы очень хотелось, чтобы его судьба была обеспечена… – тихо произнесла она, – я его так полюбила…
– А коли тебе хочется, так и будет обеспечен, подумаем, сделаем, – поспешно согласился граф, встал и вышел, поцеловав руку жены.
Миша, меж тем, сладко заснул на коленях неожиданного ходатая за его будущность.