XII. Из-за бабы
15 июля 1831 года Василий Васильевич Хрущев получил предписание батальонного командира распорядиться помещением на квартирах имеющую прибыть 7-ю фузелерную роту, которая плыла по Ильменю на катерах; было приказано разместить ее по гумнам и не дозволять новоприбывшим никакого сношения с поселянами.
Едва Хрущев успел обо всем распорядиться, как увидел роту, идущую с песнями по дороге. Командир роты, поручик Забелин, отведя людей в назначенные им гумна, зашел к Василию Васильевичу и, между разговорами, сообщил ему, что в Старой Руссе неспокойно, хотя не мог сообщить никаких подробностей волнения.
Забелин вскоре ушел на свою квартиру, а Хрущев, объехав свою роту и, не найдя никаких беспорядков, возвратился на ротный двор для отдачи приказаний собранным на дворе десяточным унтер-офицерам.
Последние доложили ротному о согласии военных поселян, вместо сбора с них для пожарных лошадей по 9 пудов и 33 фунтов сена, скосить всею ротою сообща с берегов Витлинского ручья траву.
Василий Васильевич велел для этой цели снаряжать со следующего дня нужное число людей.
На другой день 16 июля в 8 часов утра он вышел для осмотра этой работы.
Шедший за ним унтер-офицер говорил поселянам тихо, но так, что Хрущев мог услышать:
– Ну, что же вы сами не говорите командиру?
Поселяне молчали.
Когда же Василий Васильевич прошел некоторое расстояние, то тот же унтер-офицер сказал:
– Люди не желают косить общим порядком, но хотят сдавать сено каждый от себя, по той причине, что они не имеют летошнего сена; свое же остается еще не скошенным.
– Кто из вас не желает косить? Выходи вперед! – обратился к поселянам Василий Васильевич, выслушав унтер-офицера.
Все отвечали в голос:
– На этом покосе у нас лучшая трава! Если мы сдадим лучшее сено, то у нас у самих мало останется хорошего… В общих покосах, кидаемых по жребию, иному достанется в часть одна дурная трава…
– Зачем же вы согласились вчера, а сегодня на попятный? – заметил Хрущев и приказал продолжать работу.
Поселяне повиновались.
Это было часу в одиннадцатом утра.
Через несколько времени прибежал к Хрущеву кантонист и заявил, что у Витлинского поста пойманы унтер-офицер шоссейной команды и баба, у которых найден яд.
– Их поселяне подозревают в отравлении – заметил кантонист.
Василий Васильевич тотчас же выехал на большую дорогу и встретил здесь толпу поселян, которые вели солдата и женщину.
У первого были связаны руки за спину и лицо избито до крови.
– Как вы смели отлучиться от своей работы? – обратился он к ним.
– Можно ли быть нам на работе, когда этот злодей сыплет яд в воду? Он, может быть, отравил ручей, из которого теперь нельзя пить воду. Да если бы мы его не поймали, то он всыпал бы яд в варившуюся на берегу кашицу; шутка ли, сколько бы поморил народу. Мы не отступим от него до тех пор, пока не откроет нам и других подобных злодеев.
Поселяне показывали на найденную при унтер-офицере купоросную кислоту и хлоровую известь и были страшно возбуждены.
Хрущев, выслушав поселян, подошел к пойманному унтер-офицеру и спросил:
– Ты откуда и зачем попал сюда?..
– Ваше высокоблагородие, – взмолился унтер-офицер, – все это одна моя глупость… Баба мерзкая, давно живу я с ней, привык, сбежала от меня, захотел ее постращать, побег за нею, да с дурости, захватил с собой эти снадобья… А она, охальная, стала меня же стращать, что пойдет в Нижний земский суд жаловаться на побои… Не стерпел я, повалил ее на землю и хотел ударить, а она «караул» крикнула… На крик-то и набежали люди, да и захватили нас, а у меня нашли снадобья… Их роздал по шоссейным казармам нам доктор для окурки от худого воздуха и от холеры… Ослобоните, ваше высокоблагородие, отпустите душу на покаяние…
– Голова не приказал выдавать их начальникам, пока они не воротятся из новгородского Нижнего земского суда! – крикнуло несколько поселян.
– Какой голова? – спросил Василий Васильевич.
– Иван Иванов! – послышался ответ.
Унтер-офицер 7-й фузелерной роты объяснил, что застал обоих обвиняемых в таком положении: шоссейный унтер-офицер, повалив женщину на землю, давил ей коленом грудь и хотел влить ей яд в рот; но она, ударив рукою по склянке, вышибла ее из рук, после чего свидетель нашел пузырек этот в траве.
– У них много еще этого яда в сундуках! – крикнула баба.
– И в Новгороде не один раз ловили таких злодеев, но губернатор также ничего им не делал, а отпускал их на волю… – послышались голоса.
– Ведите их в ригу, там допросим! – крикнул поселянам один из унтер-офицеров.
Толпа повела пойманных большою дорогою в ригу.
– Ведите их на ротный двор! – приказал Хрущев, но поселяне, не слушая его, повернули к гумну, где стали снова допрашивать захваченных.
В это время подъехал резервного батальона майор Баллаш и хотел вместе с Василием Васильевичем разогнать толпу.
– Покамест ты цел, убирайся отсюда, а не то… – крикнули почти в один голос поселяне, и некоторые из них даже пытались схватить за узду его лошадь.
Однако, Баллаш вместе с Хрущевым благополучно возвратились на квартиру последнего, и Василий Васильевич вкратце написал рапорт батальонному командиру и с конным унтер-офицером отправил его в штаб.
– Лучше бы простой запиской уведомили, а то по рапорту это происшествие сочтется за весьма важное, – заметил Баллаш.
В это время на гумне происходили следующие сцены: одна часть поселян была в риге, другая сидела при большой дороге и громко рассуждала о происшествии. К этим группам присоединились поселяне и из других рот.
Явившиеся на гумно поручики Чернцов и Забелин, увидав, что все вышли из повиновения, отправились к своим ротам.
Вскоре в квартиру Василия Васильевича прибыл батальонный командир, полковник Бутович, и, выслушав подробный доклад Хрущева, отправился вместе с ним к риге.
Когда они вошли в нее и подошли к толпе, воцарилась глубокая тишина, но перед этим поселяне, видимо, о чем-то сговаривались.
– Что вы тут бездельничаете и самовольничаете? – крикнул на них Бутович. – Как смели вы схватить шоссейного унтер-офицера и в чем вы его подозреваете?
– Если бы мы его не поймали, то никого бы и в живых не осталось, – послышались возгласы поселян. – Он нам признался, что у них по всем казармам роздан яд, по приказанию начальства и докторов.
– Вот до чего дожили, что само начальство начало морить нас! – кричали другие.
– Вот и яд, стало быть, все подкуплены, – заявляли третьи.
– То, что вы называете ядом, употребляется, напротив, с пользою: это хлорная известь, которою окуриваются казармы и дома для очищения воздуха. Я сам делаю это, – заметил Бутович.
– Знаем, какая это окурка, она насквозь прожигает; а по-нашему, это – мышьяк, – отвечал один из поселян.
– Молчать, мерзавец! – напустился на него полковник. – Сегодня громко кричишь, но я тебя проучу, завтра пойдешь сквозь строй.
Не успел он договорить последних слов, как толпа вдруг стала подвигаться, как один человек.
– Сквозь строй, кого? За что? Пусть всех нас гонят сквозь строй!
Поселяне подвигались все ближе и ближе; глаза их сверкали, лица были бледны и искажены злобою, у многих у рта была пена.
Картина была полна холодного ужаса, усугубленного наступившей мертвой тишиной.
Стоявшие сзади толкали передних на Бутовича и Хрущева, и последний, опасаясь за батальонного командира, толкнул ближайших к нему и закричал:
– Осади, осади, что вы осмеливаетесь делать?!
Толпа также тихо продолжала наступать. Вдруг раздался крик:
– Вот сама холера приехала!
Хрущев оглянулся и увидел штаб-лекаря Богоявленского, вызванного Бутовичем для разъяснения поселянам свойств найденных при унтер-офицере снадобий. Доктора ввели под руки в середину толпы.
Последняя кричала:
– Ура, ура… сюда… сюда его!
– Говори, где у тебя яд? – сыпались вопросы и поселяне с поднятыми руками, вооруженными шкворными и вилами, окружили Богоявленского.
Василий Васильевич с Бутовичем остались в стороне и направились было к выходу, когда к первому подскочил один из бунтовщиков и схватил за руки.
– Куда? Не уйдешь…
Но один из унтер-офицеров роты Хрущева толкнул его так, что тот упал.
– Уйдите, ваше благородие, отсюда! Видите, как народ озлился, – сказал унтер-офицер и вывел Василия Васильевича из риги.
Полковник Бутович, между тем, выбежал с другой стороны, маленькие кантонисты бежали за ним и бросали в него грязью.
Вскоре из риги выскочил и доктор Богоявленский и побежал по пашне, едва держась на ногах, весь избитый и оборванный, то и дело падая и торопясь опять подняться. Наконец, выбившись совершенно из сил, он упал у полевой канавки и уж не мог встать.
Два поселянина подбежали к нему, схватили под руки и повели опять в ригу. Туда принесли пустой сундук и скамейку, посадили на нее доктора и стали допрашивать, стращая смертью, если он не сознается в отравлении поселян ядом.
– Нам уже известно, – говорили поселяне, – что все начальники недавно сделали подписку отравить нас, то говори нам, кто подписался?
На сундук поставили чернильницу и положили лоскуток бумаги и требовали, чтобы доктор написал имена «подписавшихся на холеру». Доктор сперва отвечал, что не знает ни о какой подписке, что холера распространилась по всей Европе и, идя полосою, оставляет за собою заразительный воздух, для очищения которого хлорная известь самое лучшее средство.
Ему не дали кончить и стали снова бить.
– Что его слушать! Давайте веревку, повесим его! – крикнуло несколько голосов.
Богоявленский, испугавшись, стал писать имена всех начальников и сам подтвердил, под угрозой неминуемой смерти, что была «подписка». Поселяне обрадовались этому заявлению, и не спрашивая уже более ни о чем, закричали:
– Более ничего не нужно! Вот доказательство, что нам отравляют!
Совершенного избитого, почти мертвого Богоявленского положили к стороне. По счастливой случайности, в составленный им список не был внесен Василий Васильевич Хрущев.