XX. Вынужденное согласие
То, чего особенно опасалась Ольга Николаевна Хвостова, свершилось. Чуть ли не ранним утром другого дня вся Москва уже знала о разыгравшейся в саду Хвостовой кровавой драме и о бегстве Марьи Валерьяновны с Евгением Николаевичем Зыбиным.
Эта сенсационная новость, от которой московские кумушки пришли в неописанный восторг и передавали ее друг другу, захлебываясь от волнения, все же считалось великим секретом для лиц власть имущих и в качестве такового не служила для них основанием официально вмешаться в это «семейное дело».
Василий Васильевич после сделанной ему перевязки к утру пришел в себя, и Карл Карлович, явившись снова после двенадцати часов, подал надежду на благополучный исход поранения.
– Starke Natur!.. Здоров природ… – заметил Гофман.
К вечеру, впрочем, лихорадочное состояние усилилось и начался бред.
Ольга Николаевна и Агния Павловна, успокоенные Карлом Карловичем, сменяя одна другую, сидели у постели больного. Обе несчастные матери чутко прислушивались к горячечному бреду раненого, и этот бред болезненным эхом отдавался в душе каждой из них.
Обе они поняли ту беззаветную, горячую любовь, которую питал бедный юноша к своей бежавшей с другим кузине, и сила этой любви усугублялась в их глазах силой непроницаемой тайны, в которую облек свое чувство юноша не только для окружающих, но и для самого предмета этой безграничной, почти неземной привязанности, той высшей любви, из-за которой душу свою полагают за друга.
К утру второго дня больному снова стало легче, и к вечеру даже лихорадочное состояние выразилось в менее резкой форме. Карл Карлович оказался правым: молодость брала свое.
Прошло два дня с вечера роковой катастрофы.
Было два часа дня.
Ольга Николаевна только что сменила у постели Василия Васильевича Агнию Павловну и задумчиво сидела в кресле, вперив свои сухие, воспаленные глаза в лицо находившегося в легком забытьи Хрущева.
О чем думала несчастная, осиротевшая мать? Теперь, когда лежавший перед ней человек, чуть не поплатившийся за ее дочь жизнью, был на пути к выздоровлению, мысли старухи Хвостовой, естественно, обратились к «погибшей» дочери.
«Погибшей, совершенно погибшей… – проносилось в ее голове. – Как и чем поправить совершившееся?.. Как вернуть беглянку?.. Официальным путем, еще более раздуть скандал, и так, как снежный ком, растущий по Москве… Невозможно».
Таковы, в общих чертах, были ее думы.
В комнату больного на цыпочках вошел лакей.
– Ваше превосходительство… ваше превосходительство… – почтительным шепотом вывел он из задумчивости Ольгу Николаевну.
– Что надо? – подняла она голову.
– Там приехали.
– Кто?
– Господин Зыбин.
Хвостова вскочила с кресла… и зашаталась. Ухватившись за спинку кресла, чтобы не упасть, она несколько мгновений смотрела на доложившего ей эту роковую фамилию лакея помутившимися, почти безумными глазами.
– Зыбин… Зыбин… – машинально повторяла она.
– Так точно… ваше превосходительство.
Смущение Ольги Николаевны от неожиданности доклада продолжалось, впрочем, повторяем, несколько минут.
– Где он? – спросила она, оправившись от охватившего ее волнения уже почти ровным голосом.
– В угольной, ваше превосходительство…
– Хорошо… я иду.
Лакей беззвучно удалился.
Хвостова несколько раз прошлась взад и вперед по устланной ковром комнате Хрущева, медленно вышла и пошла по направлению к угольной, где ожидал ее похититель ее дочери и почти убийца ее племянника.
Евгений Николаевич переживал тоже нелегкие минуты. Те десять-пятнадцать минут, которые ему пришлось ожидать хозяйку дома, показались ему целою вечностью.
Надо заметить, что решаясь на этот визит к Хвостовой, на это роковое свидание с глазу на глаз с оскорбленной им матерью, Зыбин был вынужден обстоятельствами.
Широкая жизнь, как в Вильне, так и в Москве, бессонные ночи, проводимые за картами и кутежами, окончательно расстроили его финансы, так как добытые им кровавым преступлением капиталы человека, имя которого он воровским образом присвоил себе, были далеко не велики и к моменту нашего рассказа давно прожиты. Недвижимая же собственность в виде московского дома и маленькое именьице в Новгородской губернии были обременены закладными. Кредиторы за последнее время злобно осаждали Евгения Николаевича, и последний с часу на час, поддерживаемый лишь кредитом добродушной Москвы, ожидал кризиса, после которого он мог очутиться буквально нищим.
Марья Валерьяновна была лакомым куском для «прогоревшего негодяя», но только в смысле обладательницы богатого приданого, а между тем, это приданое зависело, согласно воли покойного Хвостова, от согласия матери на ее брак.
За этим согласием он и явился к Ольге Николаевне. Без этого приданого похищенная им безумно любящая его девушка не представляла для него – ничего. Чувство любви слишком высоко для низких людей.
Понятно, таким образом, то чувство нетерпеливого ожидания, которое переживал Зыбин, ожидая Хвостову.
Наконец, портьера медленно поднялась, и в комнату вошла, видимо, невольно задерживая шаги, Ольга Николаевна.
С минуту произошла между встретившимися тяжелая пауза.
Сухой, горящий взгляд старухи Хвостовой встретился с нахальным, но, видимо, деланным взглядом Зыбина.
– Прошу садиться… – медленно, стальным голосом произнесла, наконец, Ольга Николаевна и тем нарушила гнетущее молчание.
Евгений Николаевич с деланной развязностью подошел к креслу и опустился в него.
Хвостова села в противоположное.
Как бы боясь, чтобы снова не наступило роковое молчание, Зыбин быстро заговорил:
– Вы, вероятно, не ожидали моего визита, ваше превосходительство… хотя если бы вы знали меня ближе, то, конечно, поняли бы, что я, как порядочный человек, не мог бы поступить иначе, как поступаю теперь…
Он на секунду прервал эту, видимо, заученную речь и пытливым взглядом окинул сидевшую против него Ольгу Николаевну. Лицо последней было как бы отлито из бронзы. Евгений Николаевич потерялся и еще более заспешил.
– Я приехал за бумагами вашей дочери…
– За бумагами… моей… дочери… – отчеканила каждое слово, как-то почти не раскрывая рта, Хвостова. – У меня… нет… дочери…
– То есть это как!.. – окончательно стал в тупик Зыбин.
– У меня… нет… дочери… – снова повторила Ольга Николаевна. – Девушка, решившаяся опозорить мои седины, решившаяся бежать из родительского дома с убийцей ее двоюродного брата… чтобы сделаться любовницей этого убийцы… не дочь мне.
При слове «убийца», Евгений Николаевич побледнел и затрясся, но это было делом одной секунды. Яркая краска сменила бледность его лица, глаза загорелись злобным огнем, как бы в предвкушении близкого торжества над этой холодной женщиной.
– Остановитесь… Ольга Николаевна… Моя невеста… невеста отставного полковника гвардии Зыбина, не может быть ничьей любовницей… ни даже моей… если вы не принудите меня к этому.
– Невеста? – углом рта с горечью улыбнулась старуха, презрительно оглядев с ног до головы своего будущего зятя.
– Да, невеста… Я прошу вас тотчас же вручить мне бумаги Марьи Валерьяновны, и через несколько дней мы будем обвенчаны с ней в моей деревенской церкви…
– А если я не исполню вашего требования, что тогда? – вызывающе спросила его Ольга Николаевна.
– Тогда… тогда… нам придется уехать за границу… без благословения церкви… благословения, препятствием к которому была не кто иная, как… родная мать… Я решусь сделаться любовником вашей дочери только вследствие вашей же настойчивости… Нам нужно же, кроме того, и ваше согласие… ваша дочь…
Зыбин не успел договорить, как Ольга Николаевна быстро встала с кресла и так же быстро исчезла за портьерой. Евгений Николаевич сделал даже шаг вперед, как бы намереваясь остановить ее, но было уже поздно: он очутился у опустившейся портьеры, не понимая смысла всего совершившегося пред ним.
Что значил этот уход? Что ему делать? Ждать или отправляться восвояси?
Зыбин в нерешительности прошел раза два по комнате.
«Однако, это прескверная история… Обвенчаться мне с ней необходимо… Впрочем, обойдется, быть может, и без бумаг», – решил он и двинулся через залу в переднюю.
В последней комнате перед ним предстал лакей, держа в руках серебряный поднос, на котором лежал объемистый пакет…
– Их превосходительство приказали передать это вам и сказать, что их превосходительство согласны…
Улыбка торжества мелькнула на губах Евгения Николаевича. «Сдалась!» – мелькнуло в его голове.
– А-а-а… – небрежно протянул он и, взяв пакет, сунул его в карман пальто, поданного лакеем.
Усевшись в ожидавшую его у подъезда извозчичью карету, он первым делом распечатал пакет. Он не ошибся – в нем были все бумаги Марьи Валерьяновны и документы на ее собственные капиталы.
– Молодец Сережка Талицкий! – радостно вскрикнул он, но тотчас, при звуке этой фамилии, пугливо начал озираться.
Ольга Николаевна Хвостова тем временем стояла на коленях в своей молельной перед переполненным образами киотом и просила у Бога силы перенести ниспосланные ей испытания.