VIII. На груди матери
– Ну, что, тетя Таля, видели вы молодую Хвостову? – был первый вопрос, заданный Лидией Павловной фон Зееман Наталье Федоровне, по возвращении последней домой.
– Видела! – коротко отвечала та.
– Николай Павлович, конечно, ошибся?
– Ошибся, – ответила графиня Аракчеева и отвернулась от Лидочки, чтобы скрыть покрасневшее от этой вынужденной лжи лицо.
– Надо, однако, собрать больную, да нельзя ли велеть заложить карету? – тотчас заспешила она.
– Конечно, можно, я распоряжусь? – сказала Лидия Павловна и дернула за сонетку.
Наталья Федоровна из гостиной, в которой происходил этот разговор, прошла в свои комнаты, где Арина почти неотлучно сторожила Марью Валерьяновну.
Несчастная женщина была все в том же положении, только казалась, если это было возможно, еще более исхудавшей.
Так же держала она у своей груди тряпочную куклу, принимая ее за своего ребенка, те же заунывные звуки по целым часам оглашали комнату, в которой она сидела, бессмысленно устремив глаза в одну точку.
Эти глаза, впрочем, как будто потускнели и порой казались почти мертвыми.
– Поедемте к мамаше! – подошла к ней графиня Аракчеева.
– К мамаше, – бессознательно повторила больная, но все же беспрекословно положив свою драгоценную ношу на диван, позволила одеть себя.
Вошедшая горничная доложила графине, что карета подана.
– Хорошо, сейчас едем, – заметила Наталья Федоровна, между тем, как Арина надевала на голову Марья Валерьяновны капор.
– Готово! – сказала Арина, взяв под руку больную.
– Вы не возьмете с собой Арины? – спросила вошедшая в комнату Лидочка.
– Зачем это?
– Мало ли что может с больной случиться дорогою… а вы одни.
– Бог милостив, ничего не случится, – заметила Наталья Федоровна уже в передней.
Марью Валерьяновну усадили в карету, графиня села рядом и лакей, вскочив на запятки, крикнул кучеру:
– Пошел!
Карета покатила.
Известие о несчастном положении сестры и дочери как громом поразило Петра Валерьяновича и Ольгу Николаевну.
Первый был вне себя и грозил стереть Зыбина, погубившего его сестру, с лица земли. Петр Валерьянович любил Мери, как называл он сестру, но поступок ее с матерью был, по его мнению, таков, что он, по приезде в Москву, не решился сказать за нее даже слова защиты, хотя часто думал о ней, но полагал, что она счастлива с любимым человеком, которого его мать пристрастно описывает мрачными красками.
Эта мысль отчасти примиряла его с разлукой с любимой сестрой, несчастье которой его страшно поразило.
«Быть может, как женщина, графиня преувеличивает!» – мелькнула в его уме слабая надежда, когда он, нервно шагая по гостиной, поджидал Наталью Федоровну, обещавшую тотчас же привезти сестру.
Ольга Николаевна, несмотря на деланно резкий тон, с каким она приняла известие об участи оскорбившей ее дочери, была внутренне сильно потрясена рассказом графини Аракчеевой. Ее не было в гостиной – она удалилась в свою спальню и там перед ликом Того, Кто дал нам святой пример с верой и упованием переносить земные страдания, коленопреклоненная искала сил перенести и этот удар не балующей ее счастливыми днями судьбы.
Перед ликом Того, Кто сам был всепрощение, она, конечно, простила все прошлое своей несчастной дочери и, казалось, любовь к ней в ее материнском сердце загорелась еще сильнее, чем прежде. Ольга Николаевна молила Бога спасти ее, если это не идет в разрез Его божественной воле.
Суть этой молитвы была, впрочем, такова, что Ольга Николаевна всецело отдавалась на волю всеблагого Провидения.
– Да будет воля Твоя! – шептали ее губы и слова эти были произносимы с редкой верою и со смирением.
Она так забылась в молитве, что ожидаемый приезд дочери не томил ее трепетным ожиданием.
В передней раздался звонок.
С помощью выбежавшей прислуги Наталья Федоровна Аракчеева – это приехала она – ввела Марью Валерьяновну в переднюю, раздела и, поддерживая под руку, привела в залу, где их встретили Хвостов и его жена.
Родной дом не произвел, видимо, ни малейшего впечатления на больную: она глядела так же безучастно.
Петр Валерьянович при виде своей несчастной сестры положительно остолбенел – так неузнаваемо изменилась она.
Все прошли в гостиную, где и усадили больную в одно из кресел.
Не узнавая никого из окружающих, она запела свою заунывную песенку.
Хвостов пришел в себя.
– Мери, Мери! – воскликнул он, подходя к сестре сбоку.
Она услыхала зов и повернула голову в сторону Хвостова. В этих глазах не было ни проблеска сознания – она не узнала брата.
Петр Валерьянович отвернулся, чтобы скрыть крупные слезы, брызнувшие из его глаз. Он вынул носовой платок и стал усиленно сморкаться, незаметно для других вытирая слезы.
Екатерина Петровна при виде этой тяжелой сцены вдруг почти упала в кресло и горько заплакала.
На глазах Натальи Федоровны тоже блестели две крупные слезинки.
Ольга Николаевна, которой доложили о приезде ее сиятельства с «барышней», как выразилась горничная, медленным шагом, точно желая отдалить роковой момент свиданья с несчастной дочерью, вошла в гостиную.
Увидав сидевшую в кресле, качавшую сверток и напевавшую свою заунывную песенку Марью Валерьяновну, Ольга Николаевна остановилась в дверях и пошатнулась.
Она упала бы, если бы ее сын не подоспел к ней и не поддержал ее.
– Несчастная, до чего довел ее этот ворон!.. – глухо произнесла старуха Хвостова, и на лице ее отразились нечеловеческие душевные страдания.
Она, однако, совладала с собой и даже, отстранив рукой помощь сына, подошла к дочери.
– Мери, Мери! Ты не узнаешь свою мать, свою маму.
Больная вдруг насторожилась при звуке этого голоса, перестала петь и подняла свои опущенные до этого глаза на мать.
С минуту она молча вглядывалась – в ее глазах, казалось, мелькало пробуждающееся сознание.
Вдруг она вскочила с кресла, выронив сверток, который покатился под ноги все продолжавшей плакать молодой Хвостовой.
– Мамочка, дорогая мамочка! – вскрикнула Марья Валерьяновна и бросилась на шею Ольге Николаевне, принявшей ее в свои объятия.
«Слава Богу… она пришла в себя!» – почти одновременно мелькнула одна и та же мысль у Хвостова, у графини Аракчеевой, и даже у переставшей плакать Екатерины Петровны.
Но в этот момент, среди воцарившейся в гостиной тишины, раздался какой-то странный хрипящий, протяжный вздох.
Это был последний вздох Марьи Валерьяновны.
На груди несчастной матери лежал бездыханный труп не менее несчастной дочери.
Ольга Николаевна сразу не поняла роковой смысл совершившегося и продолжала еще несколько минут держать в объятиях свою мертвую дочь, но вдруг заметила на своем плече кровавое пятно…
– Мери, Мери… Что с тобой… кровь… – растерянно заговорила она.
Петр Валерьянович догадался первый.
– Оставьте ее, мама, оставьте… Она теперь счастливее нас…
Он осторожно высвободил труп сестры из рук своей матери и понес его на руках к стоявшей кушетке.
– Умерла!.. – дико вскрикнула Ольга Николаевна и, как сноп, без чувств повалилась на пол.
Хвостов, уложив умершую на кушетку, с помощью сбежавшейся на крик прислуги унес бесчувственную мать в ее комнату, за ним последовали Наталья Федоровна и Екатерина Петровна.
Гостиная опустела.
На кушетке лежала мертвая Марья Валерьяновна, с широко раскрытыми глазами и с каким-то застывшим, радостным выражением просветленного лица.
Графиня Аракчеева пробыла около, через довольно долгое время, пришедшей в себя Ольги Николаевны до вечера и почти успокоила несчастную мать той искренней верой во Всеблагое Провидение, которую Наталья Федоровна всю жизнь носила в своем сердце и которую умела так искусно и властно переливать в сердца других.
Покойницу, между тем, обмыли, одели и положили на стол в той самой зале, где не более десяти лет тому назад восторженно любовались ее красотой ее мать и влюбленный в нее кузен Хрущев перед поездкой на загородный летний бал – бал, решивший ее участь.
Наталья Федоровна приехала к фон Зееманам совершенно потрясенная пережитыми ею событиями дня.
Она застала у них Зарудина и Кудрина и рассказала со всеми подробностями все происшедшее у Хвостовых.
Часто прерывала она рассказ, чтобы вытереть невольно лившиеся из ее глаз слезы.
Лидия Павловна еще до возвращения графини от Хвостовых сообщила мужу, Зарудину и Кудрину, что тетя Таля виделась с молодой Хвостовой и сказала, что это не Бахметьева.
– Я говорил, что он ошибся… – заметил Андрей Павлович.
– Фантазер… – сказал фон Зееман.
Зарудин промолчал.
Вечером он улучил минуту, когда остался с глазу на глаз с Натальей Федоровной и спросил ее:
– Это не она?
– Она не должна быть ею! – коротко отвечала Аракчеева.
Он понял все и не стал расспрашивать.