Глава LXXV
На следующий день я взял карету и поехал к лорду Виндермиру. Он был дома, и я велел доложить о себе под именем де Беньона. В первый раз еще я употреблял мою настоящую фамилию. Когда я вошел, у него никого не было. Он поклонился, как будто не знал меня, и просил сесть.
– Милорд, я велел вам доложить мою настоящую фамилию, а вы обходитесь со мною, как с незнакомым. Я вам назову мою прежнюю, и, думаю, вы тогда снова узнаете меня. Я был Иафет Ньюланд.
– Любезный Ньюланд, извините меня, но мы так давно не видались, что я никогда более не воображал с вами опять встретиться.
– Я думал, милорд, что Мастертон уведомил вас обо всех переменах в моей жизни.
– Нет. Я только что приехал от сестры, а от него не получал ни одного письма.
– Я наконец достиг своей цели, милорд. Я нашел отца своего, генерала де Беньона, недавно приехавшего из Индии.
– Где заслуги его так известны, – прибавил он. – Поздравляю вас, де Беньон, от всей души; и рад, что увидел вас в таком счастливом состоянии. Есть ли у вашего батюшки семейство?
– Никого, я только один сын у него. Мать же моя давно скончалась в Индии.
– Поэтому вас смело можно поздравить богатым наследником. Где теперь ваш батюшка?
– Он здесь живет в гостинице Адельфи и по болезни не может выходить из комнаты. Но я надеюсь, что через несколько дней он будет в состоянии выезжать.
– Сделайте одолжение, кланяйтесь ему от меня и скажите, что если он позволит, то я почту за счастие к нему приехать. Не угодно ли вам со мною откушать в будущий понедельник?
Я поблагодарил его за предложение, и когда мы прощались, то он прибавил:
– Вы не поверите, как все сказанное вами меня обрадовало. Надеюсь, мы с вашим батюшкой будем хорошими друзьями.
Когда я сел в карету, мне пришла мысль покататься вместе с Сусанной, и потому я велел кучеру ехать к Кофагусу, где застал обеих сестер у себя в комнате.
– Сусанна, – сказал я, – я вспомнил, что вы не любите гулять пешком, но думаю, что не откажетесь проехаться в карете. Хотите ли вы ехать?
– Благодарю вас за внимание, Иафет, но…
– Ну, что? – спросила миссис Кофагус. – Вероятно, ты не откажешься. Это было бы очень неблагодарно с твоей стороны.
– Я не хочу быть неблагодарной, – ответила Сусанна, выходя из комнаты. Через некоторое время она возвратилась точно в такой же шали и шляпке, как миссис Кофагус. – Не доказываю ли я в высшей степени свою благодарность, Иафет? Я для тебя решилась даже отступить от правил, – сказала она, улыбаясь.
– Я вполне это чувствую, Сусанна, – ответил я, – но нам нельзя терять времени.
Я довел ее до кареты, помог сесть, и мы поехали в Гайд-Парк. День был прекрасный, и парк был полон. Люди пешком и в экипажах толпились и разъезжали, наслаждаясь погодой. Сусанне очень понравились пестрота и разнообразие этой живой картины.
– Будьте уверены, – сказал я ей, – что между этими разряженными дамами есть множество истинно добрых и богомольных женщин, точно таких же, как и у вас в секте; а мне помнится, что когда я был в Ридинге, то под скромным квакерским нарядом я видел много особ вашего пола, которые менее, нежели кто-нибудь, думали о Боге. Когда я вступил в вашу секту, вы были моим ментором, теперь же я в свою очередь даю вам советы в том, что вам мало известно, но мои замечания ничего не значат в сравнении с теми правилами, которые я почерпнул у вас; они никогда не изгладятся.
– О, как приятно мне это слышать; признаюсь, я сначала боялась, чтобы свет не испортил вас, Иафет; но этого, кажется, не будет; не правда ли?
– И до тех пор, пока я с вами Сусанна, я чист во всех отношениях. Но и вы также будете обо мне думать? Сусанна, вы знаете, как давно, как страстно я вас люблю, вы знаете, что, если бы необходимость не заставила меня ехать в Лондон, я бы никогда с вами не расстался.
Я обнял ее; голова ее тихонько склонилась на мое плечо, и она залилась слезами.
– Говори, душа моя, твое молчание не дает мне покоя! – продолжал я.
– Я люблю тебя, Иафет, – ответила она сквозь слезы, – но я не знаю, угодна ли Богу земная любовь моя. Противиться же ей я не в состоянии.
После этого признания я несколько минут не выпускал ее из своих объятий. Наконец Сусанна высвободилась, и мы поехали домой.
Батюшка был не в духе, когда я возвратился, и довольно строго расспрашивал меня, где я был. Но ему очень понравились слова лорда Виндермира, и он немного притих, однако все еще продолжал свои расспросы. Разумеется, я не открыл ему всей правды и внутренне извинял себя тем, что в свете нельзя жить одной правдой.
На другой день я обещал Мастертону обедать у него. Он нравился моему батюшке, и потому я начал следующий разговор:
– Батюшка, я не могу сегодня обедать дома, я обещал быть у одного…
– У кого, Иафет?
– У старой крысы…
– Не стыдно ли называть так друга, который тебе сделал столько добра?
– Извините меня, батюшка, – ответил я, – но я употребил собственное ваше выражение, думая вам этим угодить.
– Угодить мне неблагодарностью? Стыдитесь, сударь! Я этого не ожидал.
– Любезный батюшка, я занял это выражение у вас самих. Вы его так называли в глаза, и он жаловался мне на то еще до нашей встречи. Я вполне чувствую его попечение обо мне и никогда не потеряю к нему должного уважения. Но могу ли я ехать?
– Да, Иафет, – ответил он очень серьезно, – и сделай милость, извинись за меня перед ним, мне самому совестно…
– Батюшка, нечего стыдится тому, кто всегда готов исправить свою ошибку; мы все иногда выходим из границ умеренности.
– Ты мой истинный друг и добрый сын, Иафет, – ответил растроганный отец. – Не забудь же извиниться перед Мастертоном, я до тех пор не буду спокоен.