Глава LXVIII
Я знал, что Тимофей в шутку согласился на мои советы, но мне довольно было и того, что он, хотя на словах, хотел исполнить мои желания.
Теперь он под моим надзором помогал мне приготовлять лекарства. Я растолковывал ему свойства разных медикаментов и давал ему читать медицинские и хирургические книги. Через два или три месяца Тимофей мог распоряжаться в аптеке так же хорошо, как и я сам. С таким помощником я имел гораздо более свободного времени и после обеда уже не ходил в аптеку. Дела мои были в самом цветущем положении, и я уже начал откладывать деньги для основания запасного капитала. Не нужно говорить, что все остальное время я проводил в семействе Кофагуса и что привязанность моя к Сусанне всякий день увеличивалась. Кофагус с женой считали отношения мои к Сусанне за решенную свадьбу и часто шутили надо мною, когда ее не было. Что же касается любви Сусанны ко мне, то, кажется, она была постоянна и оставалась в одном положении, как два месяца тому назад, после моего прибытия к Кофагусу. Она была очень ласкова со мною, интересовалась моим благосостоянием, доверчиво расспрашивала о предметах, близких влюбленному сердцу, и я боязливо отвечал ей; я не смел говорить с ней, как легко говорил бы с другой женщиной. Между тем я замечал, как она радовалась моему приходу и встречала меня приветливой улыбкой, когда я возвращался домой, и не скучала моей долгой беседой. Но если я говорил ей о чьей-нибудь женитьбе или о намерении жениться, она рассуждала об этом, нимало не краснея, как другие, и так равнодушно излагала свои мысли, что приводила меня в недоумение.
Живя с нею более года, я не смел откровенно сказать ей о моей любви, которая жгла теперь сердце мое. Кофагус, оставаясь со мною наедине, обыкновенно твердил о счастливой женитьбе своей и говорил, что он потерял надежду когда-нибудь иметь семейство, что рад был бы видеть Сусанну Темпль замужем и оставил бы ей тогда свое имение в наследство ее детям. Потом он продолжал:
– Иафет, право, дела твои в славном ходу… деньги, как дождь сыплются в твою лавку… гм… надобно поговорить… хитра, как кошка, нечего сказать… гм… сговор… свадьба… и так далее.
Я ответил ему, что люблю от души Сусанну, но не уверен в ее взаимной любви, а потому боюсь сделать ей предложение. Кофагус обещал мне сказать своей жене, чтобы она поговорила с Сусанной, и потом передать мне ее ответ. Я расстался с ним, нетерпеливо желая опять увидеть его, и отправился в ужасном беспокойстве в лавку. Когда я пришел в аптеку, то увидел Тимофея грустного, в страшном волнении.
– Прочитайте это, Иафет, – сказал он, подавая мне какую-то бумагу. – Я прочел объявление:
«Если Иафет Ньюланд, выросший в воспитательном доме и потом живший несколько времени в Лондоне, адресуется в № 16 в Трагмортон-Курт, Минорис, то услышит там очень приятную для себя новость и найдет того, кого так долго искал. Если он сам прочитает это объявление, то его просят тотчас известить о себе по адресу. Если же другой кто даст о нем сведение, то получит щедрую награду».
Я невольно упал на стул.
– Боже милосердый! – вскричал я. – Тут, кажется, не может быть ошибки. Он найдет, кого так долго искал. Тимофей, дорогой Тимофей, я наконец нашел отца моего!
– Конечно, я думаю то же и уверен, что вас не обманут.
– Не может быть, чтобы лгали, это была бы бесчеловечная шутка.
– Но видно, что Мастертон также участвовал в этом объявлении.
– Отчего же ты это думаешь? – спросил я.
– Каким же образом объявление это помещено было в ридингских газетах? Верно, он посмотрел на штемпель моего письма.
Читателю уже известно, что Тимофей обещал написать Мастертону, если найдет меня. Он просил на это моего позволения, и я согласился, но с условием, чтобы ничего более не говорил, как только, что нашел меня и что я счастлив. Тимофей в точности исполнил это и написал Мастертону, не означая места моего жительства. Итак, предположения Тимофея казались мне очень вероятными.
– Но что вы хотите делать, Иафет?
– Что делать? – ответил я с удивлением. – Сейчас ехать в назначенное по объявлению место.
– И в этом платье, Иафет?
– Да, я думаю, потому что некогда заказывать другое.
И в минуту все мои заботы о туалете возобновились вместе с честолюбием.
– Я надеюсь, что теперь вы найдете вашего отца, и этого я только и желаю.
– Я в этом уверен, Тимофей, и очень уверен. Беги же поскорее, возьми для меня место в дилижансе.
– Но вы, я думаю, не уедете, не повидав Кофагуса, его жену и мисс Темпль? – сказал он, делая ударение на последнем слове.
– Конечно, нет, – ответил я краснея, – но дай мне газету, я сейчас пойду к ним.
Я взял лист и поспешил к Кофагусам. Сам Кофагус по обыкновению читал, сдергивая беспрестанно очки и утирая губы от вкусной еды, обе дамы сидели за работой.
– Что с тобой, друг Иафет? – сказал Кофагус, когда я вбежал в комнату с восторженным видом.
– Прочитайте это, – сказал я ему.
– Гм… плохие новости, Иафет… ты расстанешься с нами, пойдешь в свет… и так далее, – сказал Кофагус, показывая газету жене.
Между тем я замечал за Сусанной; она приметно переменилась в лице, когда Кофагус сказал о моем отъезде, но потом сейчас же постаралась казаться спокойной, и госпожа Кофагус, прочитав газету, передала ее Сусанне.
– Поздравляю тебя, – сказала госпожа Кофагус. – Надеюсь, ты найдешь в нем человека, достойного уважения. Когда ты едешь?
– Сейчас, – ответил я.
– Я не могу обвинять тебя; узы родства священны. Но, я думаю, ты скоро к нам возвратишься?
– Да-да… видеть отца… пожать ему руку… гм… опять возвратиться… остаться жить здесь… и так далее.
– Но, может быть, я не в состоянии буду собою располагать. Если отец мне велит с ним остаться, то нельзя же его ослушаться; не правда ли? Но я вам напишу обо всем, и вы тогда увидите, что от меня зависит. Тимофей, я думаю, останется в… – я не мог произнести слова «лавка», гордость не позволила мне его окончить.
Сусанна в первый раз посмотрела на меня серьезно, но ничего не сказала. Кофагус с женой вышли из комнаты, говоря, что на дорогу надобно мне приготовить белье. Теперь мне представился самый удобный случай к объяснению, и я начал:
– Сусанна, – сказал я, – вы, кажется, не радуетесь моему счастью.
– Иафет, я принимаю радостно все, что клонится к твоему благополучию, но я не уверена, благополучие ли эта находка, и думаю, что она опять возвратит тебя к прошедшим ошибкам. Я уже теперь замечаю, как тебя волнуют новые честолюбивые планы.
– Если я виноват, Сусанна, то простите меня. Вы знаете, что постоянным занятием в жизни моей, главной потребностью ее было отыскать отца, и теперь, когда надежды мои исполнились, покажется ли вам странным, что я спешу броситься в его объятия?
– Да, Иафет, привязанность к отцу похвальна. Но спроси свое сердце, одно ли это причиной твоей радости? Не надеялся ли ты найти отца своего богатым и знатным? Не желаешь ли опять явиться в свет, от которого ты отказался? Не чувствуешь ли уже презрения к твоим честным занятиям? И не хочешь ли ты оставить это платье и самих людей, которые тебя призрели в несчастии? Спроси, Иафет, собственное сердце и отвечай. Но нет, лучше не говори, потому что трудно будет тебе сказать правду, а ложь я ненавижу.
Я чувствовал, что Сусанна говорила правду, и не хотел противоречить.
– Сусанна, – сказал я, – мудрено ли, что радостное чувство родилось во мне в эту минуту? Я жил так долго на свете, а с вами только два года. Я согласен с вашим мнением, которое для меня дороже всего в свете. Вы можете делать со мною, что хотите. Итак, не желаете ли вы воспользоваться этой властью?
– Иафет, – ответила Сусанна, – вера в земное существо непрочна, и эта власть, которую ты мне приписываешь, может скоро исчезнуть. Но не будем более говорить об этом. Тебе надобно ехать теперь к отцу твоему и просить его благословения; я даже желаю, чтобы ты опять помирился со светом, в котором жил прежде. Если ты к нам воротишься, друзья твои будут радоваться, но никто, более Сусанны Темпль. Прощай Иафет, да избави тебя Бог от злых искушений. Я буду за тебя молиться, – продолжала Сусанна, – и молиться искренне. – Голос ее дрожал, когда она произносила последние слова, и, уходя, она заплакала…