Парижские тайны

И вот в середине мая я вынес наконец эту свою февральскую ёлку. Празднуем всем домом, потому что весь дом читал это вместе со мной. Вслух. Пока я играл на телефончике. Печальная история, хотя не печальнее, чем у Лилии-Марии-Амелии.

Что-то вроде стокгольмского синдрома не позволяет мне поставить книге меньше четырёх баллов, но что-то вроде моей исстрадавшейся души не позволяет их поставить. В два бы раза сократить. Всё-таки нельзя было журнальный вариант без изменений печатать, жестоко это.

Что вызвало недоумение:
1) строгое соотношение нравственной чистоты с состоянием зубов;
2) женщина почему-то может с чистой совестью изменять мужу, если она красива (особенно поразительна герцогиня де Люсене: этой бабе достался в мужья лучший персонаж романа, а она наставляет ему рога!);
3) обилие нытиков (особенно показателен Жермен: его кормят, а он ревёт);
4) нераскрытая тема пророческого сна Грамотея (я так ждал!);
5) ЭТОТ УЖАСНЫЙ ЭПИЛОГ.
Тот неловкий момент, когда ты всю книгу читаешь про персонажей, а они совсем долбанулись.

Что порадовало:
1) герцог де Люсене (заодно я нашёл статью, где он даётся как образец вульгарности);
2) Скелет;
3) чета Пипле.

У Сю есть отличное чувство юмора, но он засыпал его морализаторством и призывами к ослеплению преступников.
И можно было бы каждую свою мысль по два раза по два раза не повторять не повторять.

Парижские тайны вызывают отторжение. Парижские тайны вызывают неприязнь. Парижские тайны вызывают желание вернуться в прошлое и прихлопнуть автора даже не этим кирпичом, а шестнадцатитомником «Тайны народа».

Вы, кто не читал, тоже насторожились бы, если:
а) ваша подруга, большая поклонница классических (исторически-)авантюрных романов, читала про Родольфа на лекциях и плевалась;
б) вы сами когда-то пытались взяться за Сюсю, но дальше первой сцены в трактире не ушли;
в) на просьбу для удобства привезти с дачи двухтомник ПТ ваш папа спросил: «Это где принцессу похитили и сделали проституткой?»
г) некий абстрактный читатель признался, что впервые подумал: «Интересно, что будет с этими людьми?» - на 504 странице.

Прежде чем перейти к объяснению почти неизбежного чувства отторжения, перечислю основные претензии к ПТ:

• длинные отступления в стиле облегченного Гюго;
• постоянные совпадения, заставляющие думать, что население Парижа составляло 20 человек;
• морализаторство на темы бедности, тюрем, смертной казни, влиянии преступной среды – и это вместе с шокирующим мнением об эпилепсии;
• наивность и неизменное прекраснодушие некоторых героев.

  Все это весьма обоснованно – за исключением отсылок к Гюго. Товарищи, к слову, кто хочет вступить в движение «Гюго != Сюсю»? В личку, пожалуйста.

  Но посмотрим на ПТ с другой стороны. Действие романа закручивается сразу, без долгих вступлений, описаний и морализаторства. Они придут позже, когда вы втянетесь. Равно как и предыстория, запутанная и важная для вникания. Начало же вызывает в памяти припомнившуюся фразу из, простите, акунинского «Декоратора»:

Фандорин, наверное, многим знакомым с обоими литературными явлениями приходил в голову. И здесь надо отметить не сам факт знакомства, а то, что сравнение навязывается с современной, исторически стилизованной беллетристикой.

Все перечисленное вообще подходит к не высшего пошиба литературе, но отчего-то, не дотягивая до французских монстров, Сюсю тем не менее не канул в Лету. Чтобы далеко не ходить, вот начало недавно прочитанной «Карьеры Ругонов» Золя: 20-страничное описание пустыря, 50-страничные нежности двух наивных юнцов. У Золя прокатило то и другое – Сюсю с наивняком облажался, конечно, но пустырь вставить в начало книги не решился. Не сразу. Не когда читатель ему еще не доверял. С Золя мы знаем правила игры литературы 19 века и их принимаем. Что же, Сю оказывается вне этой игры. Одни правила он не соблюдает, выполнение других мы, современные читатели, почему-то ему не прощаем.

И раз читать Сюсю как любого другого француза 19 века не получается, остается попробовать следующий напрашивающийся подход. Начало действия in media res, придержание экспозиции до момента, когда читателю без нее уже не обойтись, преувеличенно экспрессивные речи героев, по которым их внутреннее состояние разве что на лбу у читателя не отпечатывается, - все это заповеди современной литературы, не той, что высоколобая и глубоко концептуальная, а той, что обычная – плохая, средняя и хорошая. Современной бы не простили 20 страниц пустыря и 50 – Сильвера и Мьетты в начале. От современной и от Сю требуется то самое «Эраста Петровича Фандорина...»

Таким образом как насчет судить - и хвалить! – Сюсю как автора произведения, написанного почти 200 лет назад, но по современному канону? Не объяснить ли некоторыми расхождениями с этим каноном множество противоречий ПТ?

Начнем с простого. Лирические отступления на социальные темы (придержанные, напомню, до момента, когда избалованный читатель все равно уже не бросит) выступают в тандеме с неестественной восторженностью героев, заламыванием рук и обмороками. Есть милая цитата: «Если реплика героя звучит как: «Ебись ты конем, сраный мудак!» - то нет нужды добавлять затем: «-воскликнул Вася со злостью».» Сюсю хочет и выматериться, и добавить про злость, и еще пояснить, почему эта реплика вообще возникла. Так он показывает преступление, среду, в которой сформировался преступник, а потом добивает объяснением теории. Это должно произвести сильный эффект, но вызывает у нас одно пресыщение; современный читатель приучен довольствоваться только репликой о конях и мудаках.

Примерно в той же плоскости раскрывается проблема морализаторства – в плоскости формальной приближенности и тотального временного разрыва. Высказываемые Сю мнения о среде и т.п. для нас этап во многом пройденный и по пути скорректированный, и еще за это расстояние мы справились с принятием эпилепсии. Ощущая по поводу сюсиных нравоучений диссонанс, читатель правильно поступит, если посмотрит на себя и собственные взгляды. Сколько из них, по-вашему, через 200 лет нашим потомкам покажутся даже не устаревшими, а прямо варварскими? Холивары современности разрешатся в ту или иную сторону. Эпилепсия? А как насчет вегетарианства, однополых браков, мигрантов, что у нас еще остросоциального? Внимательнее с высказыванием взглядов по этим темам, весьма несложно, простите, пернуть в вечность, как Сюсю с эпилепсией. Хотя понятно, конечно, что тогда с ней справиться было куда труднее, но не совать же в руки людям литературный пистолет.

С двадцатью жителями Парижа автор, видимо, и правда дал маху. Его довольно похвальная попытка связать все воедино красива, с одной стороны, неестественна – с другой, а вот еще с третьей попросту не совсем успешна, как знать, намеренно или по неумению. Понятно, что все злодеяния сводились к Феррану или почти взаимозаменяемым выходцам криминальной среды. Но о третьей стороне меня заставила задуматься вдова с дочерью Клэр, чья значимость от меня вообще ускользнула. Но главная торчащая из клубка персонажей нитка – главный нерешенный вопрос, вторжение из иного мира, трикстер, не подчиняющийся законам Сю, - Кабрион. Кто он, этот козленок, на самом деле? Чего хочет? Откуда взялся в тексте? Знал ли это Сю?

Вопрос «Знал ли это Сю?» беспокоит меня и в отношении Лилии-Марии (я не буду стонать сейчас об омерзительных в переводе прозвищах некоторых героев – Певунья и Хохотушка вызывают образы каких-то вульгарных баб). Мы с ней встречаемся, когда ее несчастья благодаря Родольфу практически подошли к концу – все 1,5 тысячи страниц она фактически из предыдущей ужасной жизни карабкалась, периодически срываясь, но все же это был путь наверх. Ее наивный, тошнотворно положительный характер, ее боязнь отношений и вообще взаимодействие с другими героями – не является ли все это не столько показателем благородного происхождения, то есть тонко чувствующего духа в тяжелых условиях, сколько посттравматическим синдромом, усугубленным обществом, где жертве насилия во много раз сильнее, чем теперь, внушался комплекс вины? Не описал ли Сю самого обычного человека, который исключительно в силу жесточайшей психологической травмы в детстве иным стать просто не мог? Так легче тебе, современный читатель, понять ее раздражающую прекрасность? Куда еще, как не в полное отрицание реальности, было сбежать ребенку?

Возможно, все это изыскания, а на самом деле занавески просто были синие. Я никому ничего не навязываю и даже дискутировать не хочу, а хочу отвязаться от рецензии и представляю свою точку зрения. Но мы, опять же, читатели современные и с правом на интерпретацию.

Моя последняя интерпретация ПТ касается Родольфа. Он не герой. В смысле, не герой и не персонаж как таковой. Вялая попытка объяснить его добрые дела так, как это сделал Сюсю, совершенно невразумительна. То же – с его чувствами к Лилии-Марии и Клеманс. Это не человек. Родольф – насильственно вторгшийся в сюжет его двигатель, но не такой, как, вернемся опять в настоящее, Фандорин, который все же активен. Родольф – попытка Сю внедрить в полотно ПТ deus ex machina, сделать механического бога действительным и действующим персонажем, а не инструментом. Вот такой провалившийся литэксперимент. Которого, конечно, не было, но как вам Родольф, приближенный к Амели, к майору Звягину, к Теофилу Норту? Сюсю и здесь недоигрывает, но мне кажется похвальной попытка нащупать почву. Попытка, повторюсь, которой не было, но которая так хорошо укладывается.

Существует гипотеза под названием «Зловещая долина» (Uncanny valley, wiki), согласно которой чем больше человекоподобный робот похож на человека, тем большее неприятие он вызывает у людей. Он почти человек – но не совсем. Объяснить, что именно не так, наблюдатель не может, оттого отчасти неприятие усиливается.

Моя гипотеза и моя попытка объяснить отторжение ПТ заключаются как раз в том, что сей кирпич вызывает схожий со Зловещей долиной эффект; отличаясь от литературы 19 века по многим формальным признакам, ПТ приближается скорее к литературе современной, что – здесь в отличие от ситуации с роботами причины довольно ясны, и я попыталась их выше набросать – ставит читателя в тупик: ты как современные книги – но нет, тебя же в 19 веке написали – но ты же не похож на книги 19 века – как же не похож, если стиль не наш – похож, наверное, но только при первом рассмотрении – ты похож на книги современного канона – но ведь написан в 19 веке! И так далее.

Сюсю, бедняга, подарил нам зомби в искусном театральном гриме человека – и отправил таким образом, ну что уж там, не самое ужасное произведение литературы девятнадцатого века на самое дно Зловещей долины двадцать первого.

Ждала захватывающего (или не очень) авантюрного романа. Получила нечто странное, не то художественное, не то публицистическое. Публицистическая часть понравилась, художественная - нет. Сначала о второй.
Сю определенно заслужил звание родоначальника мыльной оперы. Ясное дело, роман выходил выпусками, отсюда эта невыносимая сериальность. Отсюда же милый приемчик - бросить героя в опасности и переключиться на другого. А что, я одобряю. Персонажей много, можно долго развлекаться. Вот только зачем было раскрывать главную интригу задолго до конца? Нет, я и так бы догадалась, это было несложно...
Сюжет скучный, несмотря на обилие тайн. Все наивно и прозрачно до безобразия, просто смешно читать. Можно было бы сделать скидку на 19 век, посоветовать читать в юном возрасте и т.д., но я не буду. Писали и в ту эпоху поинтереснее. Да лучше, пожалуй, Дюма почитать.
Одна из главных моих претензий к Сю - отсутствие чувства юмора. На такую огромную книгу - всего пара комических персонажей, старуха Пипле и ее Альфред, и те не смешные. С тоской вспоминается Диккенс: тоже сентиментальность, тоже морализаторство, но зато какая ирония, эх! Остается только смеяться над шитыми белыми нитками совпадениями, над заламыванием рук и выдиранием волос, над Рудольфом, наконец. Тоже Гарун-аль-Рашид нашелся, я даже разозлилась.Такая же старая гусыня, как и автор. "Так, значит, такие чудовищные преступления возможны!"(с) Ах, какой кошмар! Преступление настолько чудовищно, что даже не называется, дабы не оскорбить нежный слух благородного читателя. А сам практически эксперименты ставит на бедняках. Нет, остается только смеяться, иначе переплюешься.
Кстати, очень развеселил способ наказания Феррана. Серьезно, что ли? Ничего умнее не придумалось? Правда такая болезнь есть?! Сладострастники, сейчас же бегите кайтесь, а не то... Наверно, Сю решил чуточку читателя взбодрить, чтоб не заскучал.
Но иногда даже смех не помогает. История Певуньи - тот самый случай. Не выношу этих ангелоподобных девиц! Давно с ними знакома (снова вспоминается Диккенс), но Певунья вне конкуренции. Ангел, чистый ангел. Что она вообще делает на нашей грешной земле? Такой только на небеса. Глубина и тонкость чувств не поддаются измерению ("ах, я недостойна этого цветка!"). Голубые глаза и льняные локоны прилагаются. Только мужчина мог такое "неземное совершенство" придумать, чтоб не найти ей места в реальном мире. Найдите мне женщину, которую бы не убил этот финал. Да ладно, морализатор Диккенс своих героинь хоть замуж выдавал.
Женские персонажи для Сю - вообще больная тема. Маски, манекены. Сесили - прекрасное воплощение порока и вообще дьяволица. Сара с ее "цельным и настойчивым характером" - это недостаток, чтоб вы знали. Хохотушка - прямо из песенки про Мими Пенсон:

Что-то я разошлась с критикой художественной части, вернемся к публицистической. Чем ближе к концу, тем больше в романе отступлений по самым разным социальным вопросам, и тем публицистичнее их характер. А проблемы-то поднимаются интересные и во все времена больные. Сю подробно описывает тюрьму, больницу, сумасшедший дом, рисует сцену казни. У него свои взгляды на судебную систему, мягко говоря, своеобразные, зато запоминающиеся, и он с жаром их излагает. Появляются новые персонажи, призванные исключительно проиллюстрировать авторские тезисы, но книгу это не портит. Главное, Сю говорит обо всем этом с неподдельным волнением, которое заражает читателя. Он словно перестает притворяться и раскрывает наконец свою истинную цель, скрытую под обложкой бульварного романа. Так что я бы с удовольствием выкинула из книги все, касающееся Родольфа, и читала бы серию парижских очерков, наполненных примерами из жизни бедняков или аристократических мерзавцев.
Чтобы подвести итог, признаюсь: в романе тайн я не нашла, Парижа, в общем, тоже. На мой взгляд, "Парижские тайны" можно смело назвать отличной энциклопедией штампов, литературных и не только. Почти не устаревшей энциклопедией.

Есть классические произведения, которые поднимают вечные темы, всегда актуальные и значительные. Те, которые хочется обсуждать... Такие, о которых нужно подумать... Иные, в которых восхищает язык и метафоры... Другие, в которых рассказанная история настолько захватывает, что читатель и спустя века бросается в омут событий, прощая автору и несовременность формы, и невнятность портретов персонажей, и прорехи сюжетной канвы... Возможно, всегда писатель надеется написать именно такую книгу. Хотя кто знает? Пожалуй, писатели прошлого и не знают, да им, пожалуй, и безразлично, что мы думаем, перечитывая написанные ими книги сейчас, в XXI-м веке.

Удивительную задачку задал нам Эжен Сю. С точки зрения избалованного современного читателя, его "Парижские тайны" - настоящее дитя времени, сейчас разве что вызывающее любопытство с точки зрения общей канвы сюжета, и настоящее раздражение - с точки зрения формы, метафор, прорисовки образов... В общем, если вести речь о собственно литературной составляющей, то, на первый взгляд, Сю написал совершенно беспомощный роман, прообраз нынешних телесериалов или дешевой бульварной жвачки, которому уж точно не место на полке среди величайших произведений живших в его время писателей, ставших классиками.
Но если сегодняшний читатель поспешит поставить французскому моралисту такую резкую оценку, он будет не прав. Эжен Сю не просто всколыхнул читательский интерес своих современников, он не только мотивировал учиться читать тех, кто больше года гонялся за номерами газеты, в которой выходили отдельные главы его романа... В этом, пожалуй, нет большой заслуги автора. Насколько я понимаю, и сейчас находится множество людей, регулярно жующих сериальную банальщину и даже подстраивающих свою жизнь под режим показа страданий очередных Лилий-Марий или бедных Насть... Его заслуга в другом...

Популярность его романа, возможно косвенно, но все же повлияла на создание таких произведений, как куда более значительные и столь же объемные "Граф Монте-Кристо" Дюма или "Отверженные" Гюго. Да и многократно названный читателями Флоризель Богемский все-таки появился на 35 лет позже Родольфа Герольштейнского. Да что уж там говорить, сам Достоевский, который даже планировал переводить более ранний роман Эжена Сю "Матильда", тоже не избежал влияния этого автора, который прослеживается и в "Униженных и оскорбленных", и в "Неточке Незвановой"... Вот только масштабы таланта у этих писателей несопоставимы. А потому последователи превзошли "дедушку бульварного романа" на голову, и иногда и на две-три...
Но на мой взгляд, роман ценен не этим. Его социальная составляющая, как это ни странно и печально, даже спустя 170 лет - удивительно актуальна и современна. Да, разумеется, Эжен Сю - высказывает социалистические идеи вполне в духе аристократа XIX века... Он поучает неразумных рабочих, как малых детей... Он стремится по-отечески свысока наставить их на путь истинный... Но разве не так же ведут себя политики сегодняшние? Присмотритесь. Да всё то же. Репортажи о внимательнейшей и добрейшей помощи Одинокому старику Влиятельной персоны - на фоне ютящихся в аврийных халупах семей одних, и блистающих лимузинов других...
И признаюсь, еще один знаменательный эпизод случился со мной, как раз пока я читала роман. В какой-то момент я внутренне возмутилась тем, какими уродами Сю описал обитателей парижского дна - ну не бывает такого, думаю... И надо же было мне именно в этот день такую колоритную компанию бомжей повстречать! До сих пор перед глазами стоят... Особенно - вечная, как оказалось, Людоедка...

И даже эта, многократно высмеянная мораль - разве сильно изменилась? Мы презираем малолетнюю дуру, которая забеременела или скатилась на панель, а вовсе не того, кто её туда толкнул... И мысли Эжена Сю оказываются хоть и весьма банальными, но ничуть не устаревшими.
Ну и, наконец, то, что говорит он о системе исполнения наказаний, по крайней мере, в нашей и паре-тройке соседних стран - практически темы научных статей по криминологии или уголовно-исполнительному праву. Конечно, никто сейчас всерьез не предложит ослепить преступника, но призывы оскопить или стерилизовать сексуальных маньяков и педофилов высказываются постоянно... А неутихающие споры противников и сторонников смертной казни, подкрепленные с обеих сторон убедительными данными статистики? Или попытки выделить тюрьмы для тех, кто впервые совершает преступление, применить к ним иные меры наказания, или анализ причин рецидивной преступности... И многое, многое другое...
А сколько раз автор повторяет идею о том, что государство должно сосредоточиться не просто на наказании преступлений, а о создании нормальных условий для тех, кто трудится, на поощрении заслуженных, и, как это принято говорить сейчас - на превентивных мерах! И это тоже по-прежнему актуально. И даже свои мысли о методике лечения душевнобольных, о необходимости создания кредитных учреждений для трудящихся, о сомнительности церковной морали, даже о величии Наполеона, и многие другие, важные для него, Эжен Сю не приминул высказать в своем романе, что и предопределило его эклектичность...

По сути своей, главной парижской тайной романа стал именно этот мощный социальный подтекст, спрятанный в бульварную оболочку... Поэтому, не стану я ругаться. Роман плохой. Ему до писавшейся параллельно "Человеческой комедии" Бальзака - как до луны. Но что поделать, если современники Эжена Сю не стремились читать серьезные труды? И он спрятал все важные для него мысли в мишуру авантюрных приключений принца "на белом коне". И за скобками поднял серьезные и актуальные темы. Актуальные не только для современников, но и для нас.
Хотя кто-то в нем всерьез прочитал про приключения, я не ошибаюсь? :)

(возможны небольшие спойлеры)

Парижские тайны, парижские пороки, парижские перверсии.

Сю собрал все известные ему человеческие гнусности, облачил их в тела персонажей и выплеснул в огромную подборку фельетонов. Сама форма фельетонов была мною любимая давно, хотя я больше отдаю предпочтение сатирическим миниатюрам. Томик Сю – это больше сериал, но не мыльно-любовный, а морально-воспитательный. Такая себе колонка «Фуфуфу такими быть» и «Берегите честь свободу».

Основные воспитательные мысли две: «Воровать нехорошо» и «Секс до брака – гибель для девушки». Тем не менее, автор в то же время настолько романтически описывает воров и гулящих девиц, что аж диву давалась, насколько у них всех горящие глаза, изящные шейки, упрямые взгляды, полны огня и смелости сердца.

Хотя, как по-другому при таком эпитетопаде из уст Сю? Даже для захудалой порванной рубахи и уродливого нищего у Эжена с десяток сравнений, приукрашетельств и вензельков. Все "Парижские тайны", как вычурное письмо, где информации – островок в центре, а от каждой буковки идут несколько лиан с завитушками, цветами, крючочками и красивостями. Это удивительный на самом деле дар – настолько детализировать и сахарить каждого героя.

Дальше...

Все характеры и ситуации, очень театральные, нарочно увеличенные. Если слезы – то ручьём, если смех – то до икоты. Проскакивало впечатление, что только не хватало табличек-подсказок со стрелочками, автор фактически не оставил места для полета фантазии, из-за своей манеры изъяснения он полностью забивал эфир происходящего, нарочно манипулируя читателями. Возможно, в то время такая «хитрость» прокатывала, сегодня же – вызывает смех. Хотя несомненно, насыщенность, нарочитость – это не только дань тому времени, но и стилевая особенность Сю.

Не могу сказать, что "Тайны" читать тяжело. К обилию литературных украшательств привыкаешь, при порционном потреблении это действительно становится сериалом, благодаря обильным описаниям, сравнениям - картинка очень фактурная и четкая. В некоторых моментах я даже переживала! А вот многократно увеличенная наивность давалась мне тяжело...хотя, если б не она - половины событий вообще б не было.

Характеры почти всех героев однозначны, как и имена. Все понятно и просто. Ситуации – просто перечень смертных грехов в произвольном порядке. Почти у каждого героя был один основной порок и несколько мелких: Сесиль – похоть, Нотариус – алчность, Сычиха – жестокость...Тщеславие, мое любимое – Рудольф. О, да, прекрасный Рудольф, великий спаситель, вместилище добродетели всея Парижа, скромный принц, огромный стесняшка. Я прям вздрагивала, когда он находил свою очередную жертву, которой нужно было срочно помочь и спасти. На фоне где-то вдали звучала музыка «чип-чип-чип-енд-дейл», а Рудольф уже знал, как повернуть очередную операцию Ы. Вот, кстати, прекрасный пример сильнейшей сублимации, Рудольф достиг высшего уровня мастерства.

В любимые герои попали, однозначно, супруги Пипле...Сплетница Анастази, льстивая, но при этом дико энергичная, пока ее муженек охает и мучается от "желудочных колик", госпожа Пипле ездит, знакомит, приносит, присматривает, все знает да еще и анализирует кому что стоит рассказать! Папаша Пипле, сладко ею любим, просто идеальный пример мужской истерии. Такой впечатлительный и изнеженный, он - прямая противоположность своей хваткой женушки, но как он ее любит, как он блюдет ее честь и ревнует ее. Улыбнула эта парочка!

Певунья, к сожалению, жалости не вызвала. я бессердечная и жестокая, да. Почти каждое появление Певуньи вызывало фейспалм..."Якесь воно недолуге" (с)

Хохотушка же, наоборот - очень конкретная девица, такая себе material girl. И сама работает и чужие деньги ценит. Командует отношениями, расчерчивает границы, прописывает планы. Ах, при этом жуткая чистюля и поет вместе с птичками! Не прелесть ли?

Не могу сказать, что "Тайны" окунули меня в атмосферу всего Парижа. Каких-то отдельных его улиц – да, в воровские круги – конечно, поводили по подъездам, проходам и переходам – несомненно. Но в целом города было мало, он заговорщицки скрывал своих детей, выступал удачной декораций, но никак не главным героем. С таким же успехом это мог быть Марсель или Лион.

Кстати о воровских кругах, вот о них я узнала очень много, что, впринципе, занятно и познавательно. О внутренних устоях тюрем, о наличие платных (!) камер, жаргончик, конечно же, сколь витиеватый, столь и скользкий, о судейской психологии в отношении богачей и бедняков, срок за «обвинение в злоупотреблении доверием» потешил вообще неимоверно. Париж в "Тайнах" - это огромная воровская шайка. Где крадут, перепродают, сдают, сидят, дерутся и подозревают друг друга. Богачи - тоже воры, только других масштабов. Everybody steals.

Не могу сказать, понравилось мне или нет. Однозначно - я не буду советовать эту книгу. "Прожив" несколько дней с героями, они мне не стали родными, как это бывало раньше. Когда книга уже была прочитано - не было чувства жалости. Это ж говорит совсем не на пользу...Хотя, и откровенно плохого в ней тоже ничего не было. То, что мне не нравится - оно не говорит о бездарности автора, не мое, не по мне. А насчет объема - то "Парижские тайны", как закон сохранения энергии - у них нет ни начала ни конца, их можно продолжать, начиная из любой сюжетной линии, они могут длится и длится, пока воровство, похоть да накрахмаленные чепчики будут на земле.

Fin

Данный опус напомнил мне картину И. Репина "Славянские композиторы", которая висит в Московской консерватории: написана профессионально, но без каких либо художественных достоинств и без висящей рядом таблички с указанием, кто и где изображён ничего понять нельзя.©
Marineiro

Так, что у нас тут: Лего, Барби, плюшевые мишки, резиновые утята…О! Вот! Помнится, у меня был такой же в детстве, посмотрим-посмотрим…

Белый. Начало, пустой лист бумаги. Как слепят своей чистотой и Сю, и мэтр Родольф с улыбкой Воланда! Кто-то нехороший подсыпает кому-то опиум, и вот они уже оба падают на ступень ниже по шкале совершенства. Слева и справа летят голуби мира, взывая к моей добродетели и к идеи о спасении человечества. Блеск эмали в интерьерах у богатых и на зубах у хороших героев. Пудра, кружева и чепчики, как стражи на службе у добра в романе, до романа, после романа. Вот белоснежная корова Мюзетта, и мы любим ее за молоко, а не за цвет. Жвачка начинает липнуть к зубам, но в запасе есть мыло. Белый - он может ослепить, но он пушистый и для всех. Генри Миллер сказал бы по-другому.

Черный. На лист проливаются те самые чернила, в которых топят собак и кошек во имя медицины. Пороки отскакивают от сутаны кюре, а некоторые она поглощает. Ослепление бывает не только от солнца, но и полное. Сомнительная дружба на фоне черносмородиновой наливки. Том Сейтон темен на всю голову. Темнокожий доктор Дэвид, но мы любим его не за цвет, а за его умения. Жирная, до зависти плодородная борозда чернозема на ферме в пригороде Парижа. Автор при помощи виконта Сен-Реми нашел ответ на все вопросы касательно векселей и подлога. Жирная точка на всем этом. Гнилые зубы приводят к порочности. Кабак «Белый кролик» только притворяется таковым. Расскажи Алисе про кроличьи норы. Толкование своих вымышленных снов - гиблое дело, Грамотею – простительно, а Сю? Где-то Пушкин пишет «Пиковую даму», она в ночи подкрадывается к автору «Парижских тайн» и с противным подхихикиванием шепчет ему в левое ухо : “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!”

Дальше...

Красный. Натурализм рубит с размахом Тарантино лошадиные головы. Живодерня, клещи и следы крови рядом с младенцем на снегу. Реализм слегка чешет за ушком середину 19 века. Огонь очага на ферме греет, но не обжигает. Волчица и ее израненное сердце обжигают, но не греют. Грамотей спит: а вот и мальчики кровавые в глазах. Визит Дамы пик не проходит даром. Пафос должен быть пафосным, а роман-фельетон театральным. Литература кланяется массам и, выкрикивая «Свободная касса», пополняет последнюю звонкими монетами. Успех-вспышка угасает со сменой веков.

Синий и голубой. Грусть и меланхолия синих глаз Лилии-Марии. Самокопание не оставляет выбора. Слезы героев доводят до тихого помешательства самих героев и задевают брызгами читателя. Сильвия в бело-голубой форме сегодня играет за Динамо. Маркиз д’Арвиль тает, не сумев противостоять железным аргументам автора. Жеманная улыбка и шаль заключенного Жавотты – отблеск кусочка неба в застенках тюрьмы. Критика систем и замки из воздуха.

Оранжевый. Смех, хорошее настроение, оранжевые песни и аппетитность Хохотушки. Доблестная преданность Поножовщика спасает его от Алжира. За искуплением – в Африку: сажать доброе вечное. Через 200 лет счастливые парижане начнут сбор этих солнечных плодов.

Желтый. Свет уличных фонарей и свечи. Звон луидоров и песни канареек. Нотариус Жак Ферран примеряет на себя лицемерие, вероломство, хитрость, корысть. Принц вешает бирку «Шантаж во имя добра» и делает эти выборы состоявшимися. Авантюризм и честолюбие Сары Сейтон позволяют роману удержаться в жанре. Читатель ждет продолжения, и журналистика становится за деньги.

Серый. Костлявое лицо Сычихи и сама Сычиха бросают вызов Раскольникову. Снисходит понимание Достоевского. Шарлатан Полидори плетет интриги, аббат Полидори просто подсыпает яд. Пересказ предыдущих серий Вам, героям, самому автору. Еще никому нет дела на блестящем балу до порывов души госпожи Фонбон. Нет ничего стоящего в бесконечном гардеробе Сю, он заказывает себе Демократию. Немецкое качество никогда не подводит. Мушкетеры разводят руками, жалко демонстрируя несколько мелких убийств и одно отравление. Тайные листовки: “Бей буржуев аккуратно!” с опечаткой переправляются в императорскую Россию.

Зеленый. Сычиха пристально следит за братьями нашими меньшими и встречается глазами с естествоиспытателем Гудвиным. Они понимают друг друга без слов. Закон Вальтера Мэрфа не рапрастраняется на животных. Великолепие зимнего сада освежает повествование. Цвет наряда господина Пипле заставляет надеяться, что он за хороших. Зеленые очки нотариуса больше подходят Гудвину. Болливуд еще не набрал свою силу, но всемогущество родинок не истребить. Дно Парижа хрюкает, Горький снимает шляпу.

Коричневый. Плюш растапливает любые сердца или душит в своих пыльных объятъях. Тинэйджеры аплодируют Хромуле. Сиюминутное желание остаться бездетным.

Розовый. Детство стеснительно улыбается и наивно надеется на взаимность. Таблички на шкафчиках в детском саду: «Невинность Хохотушки», «Добрые надзиратели», «Раскаяние госпожи Марсиаль», «Совместное вязание чепчиков в тюрьме Сен – Лазар» – держатся крепко. Десятый день чтения: начинаются сны Веры Павловны и мечты о ферме Букеваль.

Фиолетовый. Мне 13. Сартр, Пруст, Камю еще не причесали мой мозг и сумерки – это просто вечер в «Парижских тайнах». Пора вопросов : Почему Граф с дубинкой ? Куда девалась малышка Клэр? Пора – когда ответы еще не превратили веру в уверенность. Мы наедине. Я обнимаю Сю и шепчу ему в правое ухо: «Ну, здравствуй, это я.»

…бросаю калейдоскоп в сумочку и спешу по взрослым делам, стараясь не наступать на трещинки и не растрясти осколки детства.

До этого месяца, честно признаться, и слыхом не слыхивала об Эжене Сю, как и не видела многочисленных экранизаций "Парижских тайн", о которых говорится в аннотации. Решила исправить это упущение и не то, чтобы пожалела о своем решении, но, читая роман, периодически набиралась наглости, и мысленно обращаясь к уже почившему автору, спрашивала его: "нельзя ли то же самое, но покороче?"

Благодаря Сю и его истории, создается впечатление, что Париж образца девятнадцатого века это одна сплошная деревня, все друг друга знают, и тайны, которые каждый свято или не очень свято хранит от других, известны всем. Здесь порок расположился с комфортом, каких только мерзавцев и мерзавок не встретишь на парижских улицах, причем сословие не имеет значение. Хороши все. Хотя нет, не все. Есть один супергерой, благородный и прекрасный (хотя это, по мнению окружающих его людей, я с ними не особо согласна, но сейчас речь не обо мне), обладающий, как и все народные мстители американского пошиба, недюжинной силой и неким не самым скромным запасом звонких монет и не только их. О, если бы Сю написал свой роман в наши дни, то он со своим Родольфом, тем самым супергероем, попал бы в тренд. Однозначно.

А вот с Певуньей, девушкой, волею судьбы оказавшейся на панели, но сохранившей самую чистую душу и помыслы, пришлось бы поработать. Сейчас такой наивняк не пройдет, даже на кастинге в какую-нибудь вампирскую сагу. Певунья, аки яркий прожектор, светит над всеми своими падшими знакомыми, заражая их умом, честью и совестью. Дада, именно так. Если бы Сычиха, взявшая эту девицу на воспитание, жила в наше время, и обладала определенными навыками модных нынче специальностей, то она с легкостью бы сделала из Певуньи очередного мессию, и заработала бы на ней много-много денежек.

Остальные многочисленные герои "Парижских тайн" не так светлы и, гм, чисты, как Певунья. Своими черно-белыми и бело-черными сущностями они доказывают теорию автора о том, что все не так просто в этом мире, и особенно на первый взгляд. Кто бы сомневался...
Каждый из них, ну почти каждый, имеет свою историю греховного падения или очищающего взлета и целый ворох пространных диалогов, и монологов за жизнь.

Стоит отметить, что многочисленные герои Эжена Сю уж очень многочисленны. Собственно, поэтому автор так массово их истребляет, после очередного долгого и, положа руку на сердце, нудного описания второстепенного персонажа, его семьи до какого-то там -дцатого поколения и жилья. Говорю же, болтун этот ваш Сю. Ой, болтун... Шпионы были бы ему рады, дада.
И вот, кстати, во всей этой массе лиц и откровенных рож наиболее выделяются женские персонажи. Они выглядит куда лучше мужских в плане их объемности и прописанности.

Сюжет "Парижских тайн" не то, что краткому пересказу, но и самому подробному не поддается. В нем множество деталей, которых ты по ходу сюжета судорожно запоминаешь, потому что Сю хоть и тот еще спойлерщик, но любит страниц эдак через триста-четыреста вспомнить о каком-нибудь незнакомце, едва мелькнувшем рядом с основным персонажем или башмачке, пыльном и старом, валявшемся на полке в чьей-нибудь привратницкой.

Этот роман, в принципе, довольно неплох, и при всем вышесказанном, на удивление, читается легко, но дозировано. Если стараться проглотить его в один присест, то можно получить передоз нотациями, самыми коварными для того времени преступлениями и запутанными связями между героями.

И вот какой феерический облом - финал "Парижских тайн", который ждешь с неистовой силой, к которому буквально зубами пробиваешь дорогу, повергает одновременно в недоумение, шок и пучину нецензурных слов, а в это время, где-то там, в сумраке, Эжен Сю гаденько над тобой смеется...

Эта книга заставила меня задуматься о влиянии лени и научно-технического прогресса на нашу жизнь…
Вот главный герой – принц, так, на минуточку – решил «вознаграждать добро, преследовать зло, утешать страждущих, постигнуть язвы человечества, чтобы попытаться спасти хотя бы несколько душ от гибели», то есть, говоря по-простому, решил поиграть в бога! Для этого ему пришлось приложить массу усилий: «чтобы иметь возможность справедливо судить людей, я окунулся в их среду, стал говорить их языком», носить дурацкие блузы, таскаться по грязным притонам, драться, организовывать по примеру иной венценосной особы идеальные фермы и прочая, прочая, прочая… А будь у принца компьютер, ему не пришлось бы напрягаться: знай себе ставь «Симсов» и занимайся кукловодством, сколько душе угодно, даже попу с кресла поднимать не надо!
Собственно, и автор книги тоже решил поиграть в бога, сперва старательно засовывая героев в дикие передряги, а потом внезапно в последний момент спасая избранных. Для достижения своих целей он использовал внушительный арсенал роялей в кустах, богов из машин, изобретений велосипедов, заговоров идиотов и прочих приемов, ныне ставших литературными штампами. Будь у Эжена Сю возможность спокойно играть в бога, гоняя «Симсов», вряд ли бы у него возникла потребность писать этакую махину. Но, если бы Эжен Сю не породил махину «Парижских тайн»:
не было бы на свете того пласта литературы, что именуется «бульварным чтивом»;
не было бы доброй половины детективных и приключенческих романов, черпавших идеи из неиссякаемого источника фантазии французского писателя;
не использовались и не оттачивались бы на протяжении 170 лет придуманные Сю приемы массой авторов от Дюма до Донцовой;
не писались бы разгромные критические статьи, высмеивающие заштампованность массовой литературы;
не были бы мы такими искушенными и начитанными.
Да, время не пощадило работу Эжена Сю, сейчас его эпопея будет интересна и нова лишь для подростков, взрослый человек уже столько раз сталкивался со всеми этими роялями в кустах, что видит все «Парижские тайны» насквозь. А все потому, что прорва литераторов не ленилась, не играла в «Симсов», а старательно трудилась в меру своих способностей. А я и вовсе смогла написать о «Парижских тайнах» только после того, как спрятала коробочки с «Симсами» в самый дальний угол шкафа… Вот она – победа долга над ленью и научно-техническим прогрессом!

Написал Эжен Сю книгу. И вышла книга большая- пребольшая. Начала Kelebrielforven книгу читать, читала-читала, и девушка спасена, и злодеи наказаны, а конца-краю книге не видно.
Тут вторая часть подоспела, интриги, поиски, планы, преступления.... Читает Kelebrielforven, читает, а дочитать не может... И даже нравится книга стала!

.............прошла неделя.........

Читает Kelebrielforven, читает... И добралась Kelebrielforven до десятой части и эпилога. Уф!
И дочитала Kelebriel_forven книгу!

Ну что же сказать... Сразу же бросаются в глаза довольно плоские персонажи. Отрицательные герои отвратительны до дрожи, а положительные- практически идеальны. Ну, разве что образ Поножовщика, на мой взгляд, наиболее глубок, среди остальных, хоть он и появляется на страницах книги довольно мало. Главный герой- принц Родольф- Герой с большой буквы, красавец с тяжелой судьбой, искупающий с помощью добрых дел ошибки прошлого аж передергивает от всей его идеальности. Да и второй по значимости персонаж- Певунья/ Лилия-Мария/ принцесса Амелия периодически откровенно раздражает своими переживаниями. Да, то что случилось с ней- ужасно, но ведь все позади, рядом любящие и близкие люди, но она мучает и себя и их, да и в самом конце гораздо больше сочувствия вызывает ее отец, а не она сама. Еще меня удивило отношение героев к монашеской жизни, воспринимаемый как смерть, бегство от реальной жизни. А ведь это новая, иная жизнь, подвиг которой под силу не каждому! О Боге в книге говорят, но очень мало, религия есть, но на заднем плане, скорее, как обычай, а не живая вера. Здесь главенствует человек, награждающий и карающий, взявший на себя роль вершителя судеб. Есть душа, но нет духа.
В общем, так сказать, роман бульварщиной попахивает.

Однако сам автор признает несовершенство своего творения, ставя иную цель.

В книге довольно много авторских размышлений о морали, чести, совести, судьбе простых людей, бедняков, преступников, по которым можно составить представление о городской жизни того времени. Интересны описания системы наказаний и обустройства тюрем, когда парадоксально получалось, что беднякам, зарабатывающим честным трудом, жилось куда тяжелее, чем преступникам в заключении! Хотя уровень простите за это слово мимимишности надзирателей/ надзирательниц уж чересчур зашкаливает!
Также вызывает некоторое недоумение обилие совпадений в книге, хотя удивительные совпадения действительно встречаются. Например, планируя эту рецензию, я собиралась упомянуть, Дом милосердия, ранее находившийся в Лесном, от которого сейчас остался только храм, прихожанкой которого я являюсь. Однако, узнав биографию автора, я удивилась, узнав, что его с Домом милосердия в Лесном связывают не только благие цели! Ведь крестным отцом Эжена Сю является Евгений Богарне, напрямую связанный с историей храма!

P.S. Фильм об истории Дома милосердия в Лесном

«Парижские тайны» - один из самых популярных романов XIX века, породивший моду на уголовно-сенсационный жанр массовой литературы, иначе называемый бульварной литературой; Эжен Сю явился его предтечей. Влияние этого романа на мировую литературу нельзя недооценить: Александр Дюма, писавший до этого исторические романы, засел за работу над сходным по жанру романом «Граф Монте-Кристо»; Чарльз Диккенс свёл личное знакомство с Сю и отреагировал на спрос публики усложнением фабульных хитросплетений в своих последующих романах; Виктор Гюго строил по лекалам «Парижских тайн» свой гигантский социальный роман «Отверженные»; Понсон дю Террай, начитавшись Эжена Сю, стал сочинять «Похождения Рокамболя».

Из всей цитаты Пушкина здесь оказалось возможным применить только слова про "отменно длинный, длинный, длинный..." - потому что он ни грамма не изысканный, не чинный, а уж романтических затей здесь столько, что "над вымыслом слезами обольюсь". Слезами обливаются персонажи - много, обильно, без различия пола и возраста); под конец я промокла насквозь и уже совершенно не реагировала на очередное обливание). В сухих местах держитесь на стуле крепче - будет заносить, штормить и укачивать), столько приключений на один квадратный сантиметр страницы я не видела уже очень давно, с детских времен Дюма, Верна и прочих классиков жанра. Тут вспоминается название одной главы из "Приключений Тома Сойера": "Том играет, сражается, прячется" - здесь тоже очень много этих действий, ну просто очень много. Только игры здесь довольно суровые - иной триллер стыдливо курит под плинтусом - количество выпущенных кишок, пролитой крови, изувеченных, изнасилованных и убитых зашкаливает, трупы я уже и считать устала, это местная обыденщина. При этом рефреном через весь роман тянется мысль: это не они такие, это жизнь такая. Среда заела! Он не убийца, вообще, он очень хороший, только вот выпил немного - это слова одной жестоко избитой мужем женщины (а их 16-летнюю дочь этот отец семейства продал на панель). Мужья во Франции 19 века имели полное и законное право не работать, жить на иждивении жены (а женщинам платили за равный с мужчинами труд раза в три меньше, чем мужчине) и избивать и жену, и детей смертным боем, если ему что-то не нравилось. Он мог сотворить с любым своим ребенком абсолютно что угодно - закон не запрещал, ведь он отец! Развестись с извергом для бедных не было никакой возможности - 500 франков были непосильной суммой, поэтому закон был недоступен для бедняков, не по карману им...

Несмотря на захватывающее развитие событий, калейдоскоп персонажей - и все они в огромном городе пересекались с завидным постоянством, и все немножко недослышивали и недовидевали ровно настолько, чтобы из этих недослышанностей сотворялись всё новые и более крутые виражи фабулы. И наоборот, где нужно для развития сюжета, герои проявляли чудеса чувственного восприятия и слышали ультразвуки и чуть ли не читали мысли).

Развертывание событий периодически прерывается на изложение остросоциальных проблем тогдашнего французского общества - Эжен Сю происходит из семьи потомственных врачей, тогдашней интеллигенции, - и он предлагает свои решения наболевших вопросов. Это всё очень наивно, конечно, потому что корня проблем он не осознавал, не видел, и предлагал чисто симптоматическое, и даже паллиативное лечение. Таких сказочных персонажей, как графа Монте-Кристо в одном флаконе с Гаруном-ар-Рашидом, с целым штатом помощников-филантропов не штампуют серийно, это штучный товар и глобально решить проблемы нищеты, неустроенности, несчастья подавляющего большинства населения они не смогут. К тому же их и не существует).

Чтение очень и очень легкое (но все же не легкомысленное), бульварный роман это бульварный роман, кроме каскада невероятных ситуаций, совпадений, счастливых и несчастных случайностей здесь ничего нет. И немного любви, куда же без нее - всё очень ходульно и избито, но есть. И порадовали колоритные личности - и если поначалу в них немного путаешься, то в дальнейшем из-за частого упоминания и напоминания автором о ранейших поступках того или иного персонажа - они все запоминаются очень живо и рельефно. В общем, я не пожалела ни разу, что взялась осилить эти 1440 страниц - мне было интересно познакомиться с ярким образчиком жанра, оказавшим столь огромное влияние на его развитие.