Ищу человека

Есть такие произведения, чья история публикации вспыхивает ярче, чем сам их сюжет. Данный рассказ Довлатова в конце далёких шестидесятых подвергся яростной критике армян, которые, прочитав его в сатирическом журнале «Крокодил», настрочили в редакцию более 2600 провокационных писем о том, что Сергей Донатович нанёс оскорбление всему народу, неверно показав земляков и изобразив обычаи. Шумиха, разруленная кое-как без губительных последствий, всё равно привела к тому, что автору пришлось принести печатные извинения в стиле «вы не понимаете, это другое», вдобавок упомянув некоторые культурно-патриотические заслуги (что не отменило саркастичной конфронтации с радикально настроенными индивидами). Редакторы же аналогично удосужились выдать приписку, в профессиональном тоне иллюстрирующую степень их собственной виноватости.

Стоит признать, что подшучивать над кавказцами, выставляя их несколько грубоватыми и неотёсанными весельчаками, оказалось неосмотрительной авантюрой, даже если имелись в виду сугубо представители, «потерявшие свои корни». То, что рассказчику померещилось феерией доброго подтрунивания, для обиженных ответчиков предстало предъявлением претензии и искажением действительности (да и будем честными, по сей день даже осторожное высмеивание по национальному признаку зачастую не проходит бесследно). Какими же триггерами наполнено содержание новеллы? Весьма забавно описанная кража невесты; залихватский гнев её братьев; грубая реплика жене от мужа; буйное застолье с пожароопасным финалом; тост о превосходстве армян над прочими «равными» расами; комичный прикол судьи над осуждённым; комментарий о мудрости отца-насильника. Завязку с развязкой закольцовывает общее ностальгическое сожаление об изменении мира, подвергшегося душному прогрессу цивилизации вместо прежнего единения с природой — и это, пожалуй, самая поэтичная часть повествования, применимая к обществу в целом, нежели к отдельным его элементам.

Всё оставшееся здесь выглядит приятно глазу, ибо язык и остроумие спасают положение, но по сути нарратив склоняется к лёгкому, даже где-то банальному анекдоту. Так, удивительным речевым оборотам, проскочившим в иллюстрировании еды на столе, или диалоговым перлам, пуляющим тонкой игрой слов и смыслов, уступает некая сырость характеров и недосказанность ситуаций, сумбурно приплюснутых друг к другу. Происходящее по тону кажется потенциальным заделом на нечто большее, однако интригующий флёр событий так и закрепляется в сознании имитацией фрагментарного воспоминания, скорее смахивающей на неплохую пробу пера, чем на твёрдо поставленный набор этюдов, склеивающихся в исчерпывающую картину.

Поэтому миниатюра пригодна к ознакомлению только в качестве обаятельного творческого бонуса писателя для преданных поклонников, ровно и безболезненно относящихся к особенностям изображения этнических несовершенств.

Что случится, если борцы на состязании поймут бесполезность своего ремесла, а наплевательское отношение к финальным схваткам на ринге накроет буквально всех участников мероприятия? На эту тему решил мимоходом порассуждать Сергей Донатович, превратив ринг в ленивое пастбище.

Крайне компактный объём рассказа не предполагает глубинного анализа, но некоторые детали всё же просятся их отметить. Если определять главенствующее ощущение, коим можно описать новеллу, то это будет постепенное, хоть и весьма быстротечное, смирение с отсутствием соревновательного духа. Сюжета как такового, в принципе, не наблюдается, да и вряд ли он нужен: этюдным методом Довлатов черкает кратенькую зарисовку, в точности передающую атмосферу подступающей расхлябанности и примирительного безразличия к происходящему. Напрашивается логичная мысль, что протест против активного времяпрепровождения можно выразить только наиболее пассивным видом забастовки. Все лозунги о важности быть сильным, смелым и первым среди лучших следует перечеркнуть жирной красной линией: эти ребята вот-вот сдадутся, ни разу не устыдившись нерадивой самонадеянности, и пойдут домой. Олимп останется пустым. Счёт — 0:0.

Дополнительным забавляющим элементом выступает традиционная игра слов, в очередной раз введённая писателем. Скрещение фантаста Жюля Верна и композитора Арама Хачатуряна в уставшего от жизни судью Жульверна Хачатуряна стоит в одном ряду с распадом «горизонта» и «биллиарда» на иностранных корреспондентов Гарри Зонта и Билли Арда, что однажды ещё появятся в повести «Ослик должен быть худым». Прочие проблески юмора рассыпаны лаконичными словесными пируэтами, не претендующими на нечто выдающееся, но приятно ласкающими слух. В целом данное произведение могло бы разгуляться вволю при желании автора, однако тот будто сам заразился схожим с персонажами настроением, что, впрочем, выглядит как хитрый приём, нежели чем досадное допущение.

По итогу «Победители», являясь проходной забавой в череде себе подобных «проб пера», всё же одерживают триумф в вызове мимолётной улыбки или искренней усмешки, чего оказывается вполне достаточно — не всем же занимать почётный пьедестал.

В череде ранних рассказов из сборника «Демарш энтузиастов» данный экземпляр представляется довольно любопытным, но местами чересчур предсказуемым комедийным этюдом о потешных последствиях пьянства посреди тёплых приятельских отношений.

Фабула проста до безобразия, хоть и имеет в загашнике очевидный трюк: пара товарищей после шумного веселья пробуждаются на незнакомой локации знакомого города и спутывают его с заграницей. Особенно интересно будет читать сей текст петербуржцам: Новая Голландия, находящаяся в Адмиралтейском районе, не вызовет у них лишних вопросов. И, право, начало новеллы поистине радует: достоверная иллюстрация рассветного бодуна вкупе с частым упоминанием проделок солнца, выступающего здесь чуть ли не третьим ключевым персонажем, перемежается со смешным описанием первой драки неразлучных с тех пор Чикваидзе и Шаповалова, которые теперь, очнувшись, выбираются из загаженного сквера навстречу приключениям. Правда, приключений как таковых они не получают, кроме главного, устроенного самим себе, а именно полного непонимания, где они находятся, до самого конца повествования. Одно «заморское» словечко против многих часов алкогольных возлияний способствует стабильной дезориентации, отчего наверняка зачешется память у всех бывавших в подобных ситуациях.

Спасает положение как раз беззаботная атмосфера, обволакивающая читателя: утренний променад, мелькающие образы, чудаковатые диалоги... Однако их содержание донельзя банально и однотонно: в основном мужики перебрасываются стереотипами об иностранцах, представляя себя эмигрантами, и от чувства отторжения рано или поздно приходят к ощущению благодати, как бы ненароком, в шутку, вынуждающей отказаться от родины в пользу сомнительных привилегий западного мира. Конечно, воспринимать всерьёз это не стоит, но слегка огорчает вовсе не сам факт очарования фантазией о дальнем береге, что воплотилась в ошибочной иллюзии, а довлатовский «спуск на тормоза» в оригинальности изложения и юмористической метафоричности.

В итоге история, безусловно, забавляет и развлекает, таланта не отнять. Тем не менее, её скорее хочется отнести к рядовому анекдоту, нежели приписывать более высокие заслуги.

В рамках флэшмоба 2010 (по совету breya )

Первое знакомство с творчеством Сергея Довлатова. Сборник заметок для колонки редактора в газете "Новый Американец". Заметки об эмиграции, об Америке и Советском Союзе, о Нью-Йорке и Ленинграде, о людях всем известных и простых прохожих, о людях сильных и слабых, о русских, американцах, евреях. О лагерях. О письмах, газете, творчестве. О жене, дочери и собаке. О мире и войне. О родине. О жизни. О свободе, к которой так стремился Довлатов.
"Два года я писал свои «Колонки редактора». Мне кажется, в них отразилась история третьей эмиграции. Если не история эмиграции, то история газеты. Если не история газеты, то история моей взыскующей души."

P.S. breya, спасибо, что открыли мне нового автора. Мне нравится тема эмиграции, нравится язык, мысли (многое хотелось занести в цитатник).

У этого рассказа чуть больше отличительных достоинств, чем видится поначалу. Во-первых, он замыкает собой сборник «Зона», маяча яркой точкой всех стенаний в биографическом срезе Довлатова, посвящённом армейской службе и надзирательской участи. А во-вторых, это первое произведение Сергея Донатовича, получившее экранизацию: в начале девяностых одноимённый фильм тёзки Сергея Члиянца пусть и не стал классикой или просто успешной работой, но всё-таки случился как факт. Однако разбирать особенности экранной версии лучше в рецензии к ней же, а по итогу оригинального текста можно сказать, что в своей традиционной манере писатель, предпочитавший величать себя рассказчиком, использует всё ту же бытовую иронию, раскрывая её слой за слоем, как луковицу, чтобы в сердцевине обнаружить горькую и очень честную начинку.

Так, повествование сосредотачивается на дружеской пьянке внутри казармы и за её пределами, усиливая градус алкогольного безумия до тех пор, пока Боб, он же Борис Алиханов, он же альтер-эго виновника торжества, уже до того не раз фигурировавший в других фрагментах вышеупомянутой книги, не оказывается обездвижен… и с этого стартует сама новелла. Да, автор без зазрения совести, зато крайне аккуратно, плавно и органично жонглирует флэшбеками, то перемещаясь назад во времени из крапинки кульминации, то позже внося спонтанную остановку в миг так называемого «одиночества в толпе» на самоуправном продолжении вакханалии. Основная же линия из юмористического русла вскоре перетекает в уныло-похмельную драматическую колею, повествующую о том, что за каждое веселье — своя расплата. Но герой отвечать по заслугам не хочет — он вообще «заслуг» этих не понимает, не видит смысла в установившемся миропорядке, бунтует против всех и нарушает правила. Будучи тем, кому только предстоит осознать личную боль и установить её главного инициатора, протагонист вместе с другом Фиделем, аналогично знакомым читателю по предыдущей плеяде «зоновских» воспоминаний, идёт по хмурой дороге через посёлок в лес, и лишь одно событие из прошлого, аки свет цивилизации во мраке дикости, по-настоящему потом отрезвит его. И тогда отыщется ответ, идентифицируемый сугубо чувствами, чем-то помимо слов. Ответ, от которого больно, но который необходим.

Наверное, кажущаяся нестройность изложения, пародирующая хаотичность бытия, при прочтении может для кого-то обернуться проблемой, а для людей с врождённым топографическим кретинизмом будет адски сложно разобраться в передвижении персонажей и техническом расположении тех или иных пространств. Довлатов пишет пространными мазками, детализируя на свой вкус определённые более важные вещи, и в воображении выгоднее представлять всё крупными планами, нежели пытаться превратить происходящее в квест. Не считая сиих погрешностей, его проза в данном конкретном случае замечательно достигает поставленной цели, выдёргивая публику из обманчиво-нетрезвого приключения в пасмурную реальность, чтобы в финале неплохо так отвесить пощёчину, но оставить не с ощущением вселенской печали или бессильной злобы, а с некой квинтэссенцией тоски, надежды и смирения. С выводом, что был выделен в «Зоне» несколько раз и теперь обрёл почти физическое обличие: ад — это мы сами.

Данная новелла, изначально втиснутая в «Зону. Записки надзирателя» (где все отрывки при публикации лишились названий, хотя ранее щеголяли заголовками), в других сборниках, составленных уже непосредственно издателями, смотрится несколько чужеродно и оторвано. Для лучшего понимания контекста неподготовленному читателю даже не столь важно заново встретить Фиделя и Алиханова (авторское альтер-эго), сколь с ходу уловить суть происходящего, в том числе в географическом смысле. Нюансы расположения казармы, бараков, ШИЗО и питомника в процессе чтения сулят путаницу и не вырисовываются чёткими ориентирами даже при знании бэкграунда, а что уж тогда молвить о первооткрывательстве. Ясность хотя бы по части расстояний и направлений расплывчата, особенно во время ночных передвижений героя, но, вероятно, Сергей Донатович не сильно рассчитывал на дотошную внимательность к собственному материалу. В остальном претензий выдвигать не хочется: перед нами — типичный экземпляр знакомой прозы, разве что на фоне ироничного стиля изложения с пространной поступью сюжета, идущей под ручку, тревожным маячком зиждется обстоятельство лагерного противостояния зеков, готовящих поганку, и охранника Бориса, заручившегося чрезвычайной порядочностью. Кольцевая композиция из походов к врачу прокладывает путь изменения персонажа от шутливой имитации болезни до подлинного срыва, лаконично и ясно подтверждающего накопившуюся боль и усталость. Такая же симптоматика присутствует и у коллег протагониста, только выражается в иной форме, с классическими спонтанными побочками: одни пьют, другие бдят, третьи дрожат от северных холодов, выскабливают ругательства на стульях или покрывают матом всю вселенную (не беспокойтесь, это указано в проброс без речевых примеров). Рождение местных щенков противопоставляется грызущей хвост до крови собаке Альме — свет глухой надежды соседствует с тьмой ярости и негодования. Алихановская самоотверженность в борьбе с произволом низводит его в пекло конфликта, пока прочие надсмотрщики предпочитают не ввязываться в грязные интриги арестантов, закрывая глаза на зло в чистом виде. Всё это вместе составляет кусочек тюремной реальности с вечным танцем разносторонних полюсов и чёрно-белых контрастов, где событийная динамика скачет на американских горках то вверх, то вниз — от забавных хохм до серьёзных драм, от полного отчаяния и безнадёги до решительных действий. А где-то между строк, забившись в тыл повседневности и безучастности, догорает истлевающей спичкой моральный выбор — быть человеком или молчать о бесчеловечности. И Довлатов, как водится, не молчит. Что в тексте, что воочию. Видимо, не принято так, когда у тебя честное сердце.

Ранний Довлатов — это неплохие попытки быть поздним Довлатовым, но пока без должной сноровки и резвости. Вроде бы в этом рассказе всё на своём месте, но и совсем уж хорошим, цепляющим, ловким и тонким его тоже не назовёшь.

В центре повествования у нас два ефрейтора, получивших увольнительную на один день и отправившихся гулять по советскому Ленинграду. Сергей Донатович делает ход конём, начиная с разудалого описания нравов и биографии центральных персон — в процессе развёртывания фабулы их личности вырисовываются столь ярко и чётко, что впоследствии легко отличаешь одного от другого и примерно понимаешь, кто да как поведёт себя в той или иной ситуации. Юмор здесь строится как раз на характерных чертах персонажей — их в чём-то наивности и детскости, в чём-то «истерической смелости» и «блатной независимости», смотря кого из двоих выделять. Правда, гораздо смешнее выглядят некоторые эпизодические карикатуры вроде унылой официантки или паренька, «потерянного для спорта»: на их фоне Рябов и Гаенко не то чтобы блекнут, а скорее чересчур предсказуемо и не всегда забавно хохмят, порой склоняясь в сторону неловких курьёзов с оттенком абсурда. Вновь и вновь положение спасает язык, в своей ироничности лавирующий от доброй снисходительности к героям до образности выражений в диалогах, идеально под них подстроенных. Если б не он, вся эта нелепица закостенелого деревенского мышления посреди большого города вряд ли бы зиждилась на территории беззлобного анекдота, вероятно, превратившись в откровенный фарс.

Ещё одно допущение касается некоторой бессюжетности, впрочем, часто встречающейся у писателя, однако тут несколько снижающей градус интереса к происходящему. Как-то оригинально и упоительно пересказать содержание — зряшная инициатива: вот у нас пара парней, вот они шастают вдоль Невского проспекта и обратно с остановками на Литейном, вкушают бюджетные деликатесы, пьют пиво и ищут красивых девушек, чтобы заглянуть в гости, а вот под вечер находят, куда приткнуться, и завершают отдых приятной дружеской стычкой с подколками. Их возвращение в казарму, прочь от туристических удовольствий к серой будничной реальности, оттого на контрапункте кажется особенно щемящим и печальным, словно напоминая, что любая тихая радость, какой бы несовершенной и всё-таки важной сердцу ни была, имеет свойство заканчиваться. Подобные детали значительно украшают нарратив; видимо, сугубо ради них сия зарисовка и существует, однако на данном этапе инструментарий автора будто лишён по-настоящему выигрышных вариаций, способных превратить суть в «конфетку». Да, временами ты улыбаешься или хихикаешь, а не только догадываешься, где тебя хотели вынудить улыбнуться или хихикнуть, да и сами солдатики к концу уже не вызывают скептической настороженности, становясь чуть умилительнее и роднее, но каких-то отличительных признаков отменного качества прозы не обнаруживается. Новелла так и остаётся одноразовой занятной «пробой пера» для какого-нибудь сатирического журнала, как и «Эмигранты», в лёгкой манере доставляющей петербуржцам счастье локационного узнавания; остальным же выгоднее будет обратиться к иным, более зрелым произведениям.