Уроки горы Сен-Виктуар

О ком бы не писал автор, от какого бы лица не начинал свое произведение, мне все равно кажется, что оно автобиографичное. И дело не во внешнем антураже, на него автор вообще не сильно много обращает внимания, это вообще не роман, это философские заметки. Дневник, который обычно люди ведут для себя, но этот автор решил сделать его общественным достоянием. Дневники люди тоже ведут по-разному. Кто-то описывает события, кто-то - чувства, а он - мысли.
Первая книга тетралогии больше всего похожа на роман, тут есть герой, ему дано имя. Он живет среди индейцев, проводит какое-то исследование. Но мы не слышим ни об индейцах, ни об исследовании, мы ловим его на моменте отрыва от этой среды, среды, в которую он уже начал врастать, на точке невозврата. Дальше нельзя тянуть с решением, либо он уезжает и возвращается домой, либо он навсегда остается здесь. Уезжая, теряешь проведенные здесь годы, перестаешь быть своим. Оставаясь - отрываешься от родной земли, забываешь свою цель, свой предлог быть здесь. Он принял решение, он уедет, растворится, смоется с этой земли как будто и не было его никогда. Но какая же это странная ломка сознания, движение домой.
Вообще среди всех книг проглядывает одинокий главный герой, у которого нет никого, ни единой родной души, ни единого близкого друга. Он как будто всегда одинок. Одинок в своих идеях, одинок в своих размышлениях, его никто не ждет, он оторван от мира, отгорожен барьером и не хочет никого за него пускать. Принять чужую ношу - пожалуйста, он позволит случайному спутнику исповедаться перед собой, не будет строить из себя судью, напротив, заставит того человека вновь поверить в себя. Но сам-то, сам, кто придет ему на помощь в трудную минуту? Даже удивительно, как такой закрытый, замкнутый человек смог написать книгу? Ведь это означает раскрыть свою душу, выставить себя на обозрение всем тем, кому не доверяешь, кого не принимаешь всерьез. Или это такое пренебрежение к общественному мнению?
Учение горы - уже совсем другая книга. Есть в солнечном Провансе такая гора, вернее, горный хребет. С одной стороны он отвесный и годится лишь для альпинистов, а с другой стороны - пологий, на него можно взобраться и неспешно прогуляться, любуясь красотами природы, без всякой специальной подготовки. Как понятно, одиночной горой этот хребет может представляться только с одного места, с точки подъема. Вот эту точку и выбрал Сезанн. И постоянно рисует с нее эту гору, смещаясь то немного вправо, то влево. Он считает, что при этом каждый раз гора меняется. Вот и автор организует с нами такую прогулку к этой горе, но не думайте, что вам придется бездумно любоваться пейзажами, ведь вы же уже поняли, с кем имеете дело? Вот и постарайтесь не заплутать в дебрях измышлений автора.
Третья часть - детская, хотя она совсем даже и не детская. Наверное, ею я прониклась глубже всего, но только из-за понимания "сюжета". Все же немногие из нас живут среди индейцев или выросли в деревне, а вот детей имеет большинство. Прониклась, впрочем, не означает одобрения автора. Более того, не считаю его мысли на эту тему каким-то открытием. Личный дневник - пожалуйста, но не более того. Мужчина мечтает о семье, жене и детях. Похвально, вполне. Но выбирает он не жену, а женщину, красивую, эффектную. И не задумывается, хочет ли она становиться женой и матерью. А она предпочитает оставаться женщиной, и заниматься карьерой, а не бутылочками, кастрюлями и прочим. Мужчина недоволен как она воспитывает ребенка, он не согласен со Споком и прочими, он сердит, что его пытаются учить в этом вопросе. Он наслаждается, гуляя с ребенком. Но вот, жена уходит. И ребенок перестает быть игрушкой, к которой можно подойти, когда есть свободное время. Теперь ты получишь свободное время только тогда, когда не будешь нужен ребенку. Ах, как меняются взгляды мужчины, как иначе начинает он много воспринимать. и так далее, и все в том же духе. Первая социализация, первая школа и т.д. Как много, оказывается, есть проблем в детском мире, не так ли? Недостаточно отправить ребенка в самую лучшую школу, самой лучшей окажется та, где ребенок сможет прижиться. А с учетом переездов, чужого языка, чужой страны, это не такое уж простое задание.
Четвертая часть проведет нас по деревням. Вернее, мы заглянем в одну деревню, но ведь они все похожи друг на друга. Это своего рода оглядывание назад, на свою первую семью, на родителей, на братьев и сестер. Чувство вины, если они остались там, если ты, старший, чего-то недодал, не показал город, не помог получить образование, найти работу. Почему бунтует младший брат, почему нарушает правила? Может, тесно ему там, в одиночестве, нет возможности развернуться, приложить силы? Почему забросил сестру? Она ничего не просила, но ты же сам мог ей что-то предложить. Вот такие вполне понятные мысли, и каждый раз, когда смотришь назад, думаешь о том, что мог бы что-то исправить, переделать, изменить.
Одна проблема, эти мысли, не совсем чтобы мысли. Или просто не мои мысли? Или не слишком глубокие мысли? Вообщем, как я ни раскапывала, не смогла найти что-то такое, что хотелось бы повторить, пересказать, развить, процитировать.

До этой тетралогии знакомство с творчеством Петера Хандке ограничивалось фильмом "Небо над Берлином" и любимым стихотворением из него "Когда ребенок был ребенком...".
Тетралогия "Учение горы Сен-Виктуар" оказалась очень разной, каждая часть со своим настроением.
"Медленное возвращение домой" это северные просторы, ландшафты, геологические разрезы, племена, живущие своей самобытной жизнью рядом с надвигающейся "цивилизацией". И если читатель проберется через этот насыщенный и плотный текст, то он будет вознагражден.
Непосредственно "Учение горы Сен-Виктуар" - это путешествие по югу Франции, связанное с творчеством Сезана. Также это Париж и Берлин с их ритмами жизни и настроениями.

Доктор едет, едет сквозь снежную равнину.
Порошок целебный людям он везет.
Человек и кошка порошок тот примут,
И печаль отступит, и тоска пройдет.

Где же мой доктор, который привезет мне порошка от тоски и печали, вызванной данной «Тетралогией»?!Чтение не задалось с самого начала. Вот, например,«Медленное возвращение домой» - роман-пейзаж, роман-вид. Чувство, что автор не книгу писал, а картину: описания природы подробны, чуть ли не дотошны, занимают большую часть романа, в то время как люди и кошки в нем играют роль разве что стаффажа. Роман весьма зануден и тосклив: так мог бы написать Паустовский, в состоянии депрессии принявший мескалин. Занудны и герои Хандке, коих четверо: геолог Зоргер, его коллега и друг Лауффер, его женщина индианка и кошка. С Лауффером Зоргера связывает что-то типа дружбы, с индианкой – секс, но он, по сути, остается одиноким человеком. В его жизни и коллега и индианка имеет примерно такое же значение, как в нашей – тетя Варвара, зашедшая за солью. Закрываешь за ней дверь, и через пять минут забываешь, что вы полчаса проговорили о Трампе, ценах и ее муже-алкоголике - дяде Толе. Единственное, с кем у Зоргера сложились отношения, к кому он испытывал эмоции – это его черно-белая кошка – самое яркое пятно в романе.
«Учение горы Сен-Виктуар».
Слово «Учение» в названии книги никогда не сулит ничего хорошего лично для меня (да, даже «Учение Дона Хуана»), есть в нем что-то назидательно-высокомерное, понимаете, да? Ну типа «Зри в страницы, познаешь смысл жизни/бытия/самого себя». Хорошая новость для тех, у кого возникают подобные ассоциации – поучений будет по минимуму. Плохая новость – от этого книга не станет менее скучной и… ну пафосной, что ли. Главный герой опять не Зоргер – с переднего плана его подвинули ракурсы, с которых была рисована гора, и Сезанн. Хандке пытается описать гору, но это тот самый случай, когда лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать.

«Детская история» - наиболее понравившаяся часть тетралогии. Впрочем, неудивительно, ибо написана она по-человечески и о понятных простому обывателю вещах. Замечу, весьма много книг, воспевающих материнскую любовь, книг о матерях о их взаимоотношениях с детьми и так далее. Отцы же всегда стоят несколько в сторонке (даже в «Золушке» всем рулила «неродная мать», а отца будто бы и не было вовсе). В «Детской истории» же автор, как говорится, «порвал шаблоны», написав книгу о взаимоотношении отца и дочери. Впрочем, на протяжении всей книги Хандке называет их не иначе как «взрослый» и «ребенок». Что же хотел сказать автор? Возможно, это книга о внутреннем конфликте человека, когда его болтает между «детскостью» и «взрослостью», возможно, намеренное отрицание половой принадлежности указывает на то, что героями подобной детской истории могут быть отец, так и мать; как дочь, так и сын. Не думаю, что есть какой-то правильный ответ «от Хандке». Каждый может интерпретировать это обезличивание по-разному, находить десятки объяснений – дело вкуса и желания. Впрочем, кто-то не обратит на это внимание, так как увидит, к примеру, противостояние «овуль vs чайлдфри» (потому что «взрослый» тот еще овуль, к примеру, быстро охладевает к своей жене после рождения ребенка – она (жена) ему больше не нужна, она выполнила свое предназначение. А кто его соседи, если не канонические «злобные чифри», выбравшие путь наслаждения жизни и саморазвития?!). Кому-то будет ближе видение в книге родительства, которое «конец всему» и «как с этим жить?». Книга, как собранный Кубик Рубика, каждая сторона имеет свой цвет - вертишь и рассматриваешь.
«По деревням»
Это, типа, пьеса. Не представляю ее на театральных постановках – какой актер выучит эти все монотонные убаюкивающие тексты? Какой зритель досмотрит это до конца, не заснув под мерные звуки актерского голоса? Я бы точно заснула. Предварительно надев деревянную маску, украшенную узором из резных листьев, чтобы не смущать ценителей искусства.

Не буду подытоживать, не буду давать оценку книге в целом. Я не воспринимаю ее как цельную тетралогию, все, что объединяет 4 совершенно разных по настроению и стилю произведения – это главный герой. Но увы, не моего романа.

Достаточная упоротость текста еще при чтении первой части заставила меня заинтересоваться автором. И полезла Настенька в интернеты, почитала она биографию автора, а в Википедии так и написано "родился в Третьем рейхе". В биографии ничего особо примечательного не нашла, ну, разве что кроме написания сценария к Городу ангелов. Да и то сомнительное достижение... Но, таки, молодец человек! Мало того, что еще при жизни продал свои черновики и дневники архивам за немальнькие тыщи евров, так еще и немалую часть того архива впихнул в свою тетралогию! Эх, а как все хорошо начиналось!

Дальше...

Начну по порядку и сама для себя пойму какую все же оценку я поставлю тетралогии.
"Медленное возвращение домой" встретило меня морем выразительных языковых средств, большей части которых я и названия-то не знаю, словно поцелуем гранитного булыжника в лоб. И узор того самого булыжника мерцая и переливаясь расцветает перед глазами.
Несмотря на излишество метафор и какую-то тяжесть языка, в "Возвращении" присутствует весьма занятный персонаж, автор его почему-то затем обзывает "человек со скрещенными руками". Наверное из-за чрезмерной созерцательности с одновременным погружением в себя. А еще там был котик!

Каждому овощу свое время

Русская пословица

Каждой книге - свое настроение.
Я знаю, в каком настроении мне хотелось бы прочитать "Медленное возвращение домой".
В настроении путешествия и одиночества.
Мне хотелось бы приехать в долину реки Ак-Коль, в сентябре, когда алтайская жара спала, но еще тепло; разбить палатку почти у подножия Софийского ледника, и знать, что вокруг на десятки километров - никого. Там есть холмы и текущая в холмах речушка, которая впадает в Ак-Коль, есть небольшой водопад, есть багряные сентябрьские кусты, голубое до прозрачности небо, белизна трех вершин - Брата, Ксении и Сестры, и тишина.
Вот там мне хотелось бы открыть первую книгу "Тетралогии" и погрузиться в плавность длинных строк. Там мой ландшафт слился бы с ландшафтом Хандке.
И я была бы в книге, и книга была бы во мне.

Каждой книге - свое настроение.
Я знаю, в каком настроении мне хотелось бы прочитать "Учение горы Сен-Виктуар".
В настроении наслаждения творчеством.
Мне хотелось бы прилететь в Питер, вдохнуть его влажный воздух, пройти по улицам, которые не видела с детства, вспомнить, как это было - когда идешь еще по Ленинграду двенадцатилетней девочкой, зайти в Эрмитаж - и прямо, через лабиринт залов, в зал Поля Сезанна, и смотреть - "Даму в голубом" и "Курильщика", и "Натюрморт с драпировкой" и "Большую сосну близ Экса", а потом вернуться в гостиницу и читать вторую книгу "Тетралогии", и не будет мешать сухость ее строк и научность. Там мой Сезанн слился бы с Сезанном Хандке.
И я была бы в книге, и книга была бы во мне.

Каждой книге - свое настроение.
Я знаю, в каком настроении мне хотелось бы прочитать "Детскую историю".
В настроении свободы от детей.
Мне хотелось бы читать ее молодой и бездетной, чтобы непредвзято смотреть на главного героя, чтобы слышать его, чтобы видеть не только его недостатки, но и достоинства. Мне хотелось бы соглашаться с ним. Увидеть хорошего отца. Спокойно относиться к нарочитому обезличиванию ребенка. Не напоминать себе каждую секунду, что это живая девочка. И забыть об этом ударе, который так и стоит перед глазами - удар отцом беззащитного маленького существа. Вот тогда, в молодости и бездетности, отцовские чувства героя Хандке слились бы с моими будущими материнскими чувствами.
И я была бы в книге, и книга была бы во мне.

Каждой книге - свое настроение.
Я знаю, в каком настроении мне хотелось бы прочитать "По деревням".
В настроении студенческого бунтарства.
Мне хотелось бы вернуться в девяностые, проглотить пьесу Хандке, возмутиться, прийти в восторг, подсунуть книгу своим подругам, обсудить, поспорить до хрипоты, ночью, забыв о том, что утром экзамен по древнерусской литературе, тут же попробовать сыграть отрывок, прочитать длиннющий монолог, запив его стопкой дешевой водки и закусив семечками, потому что больше ничего съестного у нас нет. И там, в общаге, мой юношеский протест слился бы с протестом Хандке.
И я была бы в книге, и книга была бы во мне.

А что получилось?
Получилось то, что я читала Хандке в настроении спешки и суеты, раздергивая себя между работой и дочкиной школой, между домашними делами и желанием хотя бы небольшого отдыха.
Слияния не случилось.
Хандке остался где-то там - в Питере детства, на Алтае счастливой зрелости, в студенческом мире, в свободе от обязательств.
Мне очень жаль.
Но каждой книге - свое настроение.

Недели две тому назад начала читать Питера Хандке  «Уроки горы Сен-Виктуар», и постепенно оказалась на распутье: с одной стороны вроде бы хочется поближе познакомиться с кем-то из современных авторов, к которым меня - не знаю по какой причине - не тянет совершенно; а с другой, я лишний раз понимаю почему меня к ним не тянет.

И это не из упрощённой серии «нравится/не нравится» или «моё/не моё». Вам может не нравится арахисовое масло, намазанное на хлеб, но чтобы понять что оно из себя представляет, и какой имеет вкус, его нужно, как минимум, попробовать. Примерно так и с этой книгой Хандке.

Выбрала её, взяв по абонементу на Литрес, но фамилия самого писателя мне была уже знакома – она всплыла всвязи с присуждениемс Хандке Нобелевской премии по литературе в 2019 г. и, как сдедствие, разговоров о нём, как о писателе и человеке, его взглядах, и так далее. Хандке многие критиковали в частности за его политические взгляды, особенно в той их части, что имели отношение к войне в бывшей Югославии.

Не было никаких сомнений в том, что это тот, кто привык жить своей головой, не особо обращая внимание на то, что о нём думают другие, а лично меня это привлекает.И вот сижу с каким-то странным впечатлением. Нет, это конечно, не шедевр, но написана своеобразно. Не странно, а именно своеобразно, и в этом, наверное, есть свой плюс, так как понимаешь, то в твоих руках не чтиво для отключения мозгов, а нечто гораздо выше рангом (не зря всё-таки немцы были числе ведуших философов прошлых столетий). Но философии как таковой в этой книге мало, или почти что нет, да и, как мне кажется, она и написана не для этого. А для чего тогда? А вот не знаю.

Нобелевский комитет по литературе отметил его книги за язык – думаю, что не мене богатый и могучйий, - но конкретно в этой книге я особых языковых «па» не увидела. Он очень хорошо описывает, да – что есть, то есть. Вообще, наверное, то своеобразие о котором я упоминала выше, и заключается в том, что всё, что ты читаешь рассказано с точки хрения ОПИСАНИЯ, а не ПОВЕСТВОВАНИЯ.

Там есть и главный герой, но весь фокус в том, что в романе нет рассказа/повествования о том, как и что случается, происходит в его жизни, как истооии где есть своё начало и конец. Этой логической цепочки нет, но есть описания моментов из которых состоит или показана жизнь Зоргера, которые по замыслу автора, как бы высвечиваются карманным фонарём из темноты. И вот именно описание этих моментов Хандке очень удаётся, и больше частью это связано с природой.

Вообще, это наверое, такой калейлоскоп мелких событий, - по сути мало значащих и совсем не ярких - в жизни Зоргера, описание которых и соствляет основу книги. Но минус в том, что кроме этого ничего больше нет: ни динамики, ни развития сюжета, потому что и сюжета нет. Есть такое ощущение, что ты просто сидишь с лодке, и тебя медленно несёт в ней по тихой речке. Виды берега особой красотой не отличаются, ярких красок тоже, можно сказать нет, но зато всё тихо, медленно, спокойно...

И вот ещё что: Хандке в чём-то напоминает (не буду говорить, что подражает) Файлза (в редких диалогах, в своих аторских размышлениях) которого я закончила перед этим: так же много «заковырестости», которая по мнению читателя, наверняка должна иметь какой-то смысл, но в какой-то мемент понимаешь, что на самом деле там всё, как в том старом анекдоте, в котором врач-психиатр, после общение с пациенткой сказал ей: «Mадам, бывают сны, в которых банан - всего лишь банан». Это я к тому, что не всегда стоит забуриваться в роман, пытаясь отыскать Святой Грааль – всё может быть гораздо проще.

А не спеть ли мне песню, о любви...

Вот и Петер Хандке решил написать книгу о... о чем?
О чем-то геолого-географическом, решила я, начав читать первую часть тетралогии. И мне сразу понравилось, я же географ! И язык такой приятный, образный. Прямо вся романтика жизни геолога перед глазами.
И несмотря на то, что я всегда думала, что тетралогия - это четыре части связанные между собой общей темой. Думала я, видимо, неверно.
Почему вдруг автора понесло в темы несколько отдаленные от первоначального романа? Не знаешь о чем, написать - напиши о себе?
И хоть мой интерес к книге мгновенно исчез и даже прекрасный язык не спасал ситуацию, больше всего мне запомнился (и понравился?) третий роман. Более приземленный, жизненный роман об обычной семье, с набором стандартных проблем.
Но в целом, ощущения от книги исключительно неприятные. Я до сих пор сама не могу понять, почему, читая книгу, я чувствовала желание... помыться. Может наши жизненные взгляды не совпали с автором? Но почему же такое отвращение? Читая книги куда более неприятные по содержанию, я не испытывала этого чувства. А тут приятный язык, переодически даже близкие и интересные мне темы автор поднял, а мне подавай воды погорячей и мыла!
Я прочитала книгу 3 дня назад и сразу о ней решила не писать. Подумала, что надо обмозговать! Разобраться в своих эмоциях и подумать еще раз о том, что сказал автор. В итоге, я уже смутно помню, что там хотел сказать автор, а причина такого всплеска негатива и отторжения мне так и не открылась.
А самое интересное, что я было думала все три дня, что очень жаль, что у автора этой книги не "сломалось перо". А вот сейчас уже сомневаюсь, что это было бы хорошо... А почему? Я снова не знаю.

Как-то позвали меня по молодости друзья на свадьбу. Тосты, пожелания и всё такое. А я возьми и брякни:
"Вот вам все желают любви до гроба, стать одним целым. А я хочу пожелать, не забывать, что каждый в нашем бренном мире должен пройти свой собственный путь. Можно быть какое-то время попутчиками, можно идти в ногу, но нельзя сворачивать на чужую тропу."
К чему я это? К тому, что у кого, что болит, тот о том и говорит. У меня тогда не просто болело, а конкретно жгло. Жалило пятки, чтоб умотать куда-нибудь к черту на рога, и чтоб хлад и пустошь, и никого за тыщу км, и ты сидишь и пялишься на какой-нибудь лишайник, а в голове только образы и формы, и чувствуешь, что ты всё чувствуешь, осознаешь себя, свою задницу на пеньке, корни под пятками, дятла в ушах, пространство между елками, и так от этого хорошо, и ничего тебе не надо, и полный дзен, и никакая тварь не подскочит к тебе с вопросом, чё сидишь и нихрена не делаешь.. Я так сделала. Не в тундру - в тайгу, в жопу мира. И сидела там 2 года, а потом также уматывала в цивилизацию, возвращалась и опять уматывала. И прошло уже сто лет, а я по прежнему в поиске. И картины были, и Сезанн, и ребенок, и бегство с ребенком, и деревни, и ненужное наследство. Поэтому Зоргер мне как родной. Отшельник севера, отшельник горы, отшельник-родитель, отшельник общества.

Нет. Всё-таки зря я тогда сказанула. Надо такие мысли держать при себе. Своим умом до них дойти... Постичь экзистенциальность бытия возможно только в одиночестве.

Сложно описать свои впечатления о тетралогии. Слишком много личного. Да и чтоб поделиться вызванным потоком сознания, нужна сильная внутренняя потребность структурировать, изливать свои мысли на бумаге. Мне же привычнее делать это в голове. А еще не помешало бы смелости и уверенности, что кому-то твои измышления пригодятся.

Писал ли Хандке "Учение" для себя или для читателя? Полное отсутствие движухи, диалогов, смены картинки, бесконечный монолог явно вызывают ощущения, что читатель, желающий поразвлечься, вкусить пачку занятных историй, здесь лишний. Тогда кто нужен автору? Невидимый психоаналитик, стоящий по ту сторону обложки? В молчаливом присутствии которого излияние ассоциаций пациента становится созидательно-катарсическим, а не обычным сотрясанием воздуха.
Собеседник? Который мотает на ус и делает выводы. Последняя часть, а-ля пьеса, это же явное воззвание к массам, манифест.
Или же автор всё-таки ищет попутчика, родственную душу? Экзистенциальность бытия познается в одиночестве. Но существовать в одиночестве нельзя. Хандке ни в коей мере не отрицает потребность в другом человеке, напротив, он прекрасно понимает ее необходимость и здорово доносит это через историю своего ребенка.

Нужда писать рецензию, заставила почувствовать себя в шкуре одновременно и попутчика и аналитика. Банального развлекалова от ДП я уже давно не жду. Причем все тетра-эпизоды развивались по одному сценарию. Сначала ловишь темп, настраиваешься на волну героя и внезапно обнаруживаешь, что идёшь в ногу. Вот это обнаружение мне особенно запомнилось.
Хоть я и не люблю классификацию по ведущим каналам восприятия "визуал-аудиал-тактильщик", но именно она моментально пришла на ум, когда вставила себе глаза героя. Для меня был явный перебор картинок и недобор прочего. Пришлось ломать себя. Учиться воспринимать по-другому. И если сначала образы геолога (или географа?) Зорге-Хандке выглядели как схематичный чертёж сечения рельефа, и мне казалось, что он сухарь и логик, то потом вдруг гора не только наполнилась цветом, но я поняла, что Зоргер - художник. И мир его, вопреки кажущейся унылости севера, ярок, состоит из сочных импрессионистских мазков. Какого же было мое удивление, когда вторая часть - "Учение" - оказалась стопроцентной живописью. Пик света, пик осознания, пик единения. Вот мы и стали попутчиками.
За покорением вершины идет неизбежный спуск. Но ты возвращаешься просветленный, несёшь за пазухой сокровенное, которое дает тебе ключ и силы к дальнейшему бытию, к покорению новых вершин.
Для меня весь цикл разделился пополам. Первые две части - автор типичная "вещь в себе" - Ding an sich - обретает самое себя. В последующих двух - про ребенка и мятущихся деревенских граждан - появляется социальность, герой начинает смещать фокус с себя, на другого.

Может ли учение отдельной горы дать вечное просветление? Нет конечно. Настоящие путешественники находятся в вечном поиске новых и новых ландшафтов. С каждым походом ты становишься опытнее, но легче всё равно не будет.
Вот и здесь, герой опять в раздрае. Автор же в полной мере раскрывает дуальность одиночества.
С одной стороны, то самое любимое и дорогое экзистенциальное одиночество, которого жаждешь и коим наслаждаешься. С другой стороны - фрустрация. Неудовлетворенная потребность в признании и принятии. Поиск общества, где можно одновременно оставаться собой и быть вместе.

Я не могу оценивать Хандке. Если бы мы только были попутчиками, но увы... Сценарий присоединения каждый раз заканчивался выдавливанием за изголовье кушетки. Содержание форм и элементы нарисованного пейзажа влекли пока не были узнаны и идентифицированы. Когда обнаруживалось, что родственность души только внешняя, кажущаяся, я понимала, что воспринимать текст могу только с позиции молчаливого психоаналитика. Вот если бы это был реальный приём, то тогда я бы просто делала свою работу. Но в книгах я ищу собеседника, попутчика, с которым мы дойдём до конца. К сожалению на каждой развилке нам было в разные стороны...