Другие берега

Я не буду хвалить книгу: роман великолепен, с этим согласится большинство. Хотел бы поделиться той мыслью, которая, хотя и родилась у меня раньше, но окончательно оформилась именно сейчас, когда я натолкнулся на недвусмысленные подтверждения ее из уст Набокова:

Большая часть литературных гениев того времени - это дворяне, выросшие в культивируемом несколькими поколениями духе русской неторопливой созерцательности, вне суетной заботы о хлебе насущном (это ни в коей мере не упрек "барчукам"). Раздумия и размышления, выливающиеся в литературный шедевр, требуют не только прочного фундамента в виде правильного воспитания и образования, но и соответствующего фона праздности и любования окружающим миром, природой поместий. Пушкин, Гоголь, Тургенев, Набоков, Бунин, Толстой - этот ряд можно продолжать: из хороших ингредиентов сложно приготовить что-то плохое. Только, пожалуй, Чехов явил миру Гений, опровергающий это правило.

«Другие берега» и «Защита Лужина» у меня любимые. Перечитывала в третий раз — и думаю, что не в последний.
В том, как Набоков собрал свои воспоминания об утерянном рае, о том, по чему так тосковал, но к чему больше никогда не вернулся, даже когда была такая возможность, мне видится нечто настолько непостижимо пронзительное, что выразить это словами невозможно. Но Набоков сумел.

«Другие берега» — больше, чем мемуары: в них много художественного, импрессионистского. Люди, которые появляются у Набокова в «Других берегах», похожи на ожившие тени. Он никого не представляет «в лоб»: они возникают как будто из тумана, оживают постепенно, с каждым абзацем видишь их всё чётче, а потом они снова уходят в туман. Вот, например, мать Набокова: вначале ловишь какие-то движения, очертание профиля, видишь руку с перстнем, причёску; потом отдельные черты соединяются в портрет кисти Бакста, висевший в гостиной Набоковых на Большой Морской. Чудаковатый и экзальтированный дядя Вася состоит из причуд: вот он лежит на ковре с тем, что считает сердечным приступом; вот шепчет юному Владимиру, что сделает его наследником. А потом Набоков говорит, что дядя Вася лицом был похож на Пруста, — и внезапно проступает ясная и цельная фигура.

Перечитывая, я ловила себя на том, что теперь очень понимаю Набокова. Вдруг стало ясно, почему он уделяет столько внимания случайным совпадениям в жизни. Раньше я считала это всего лишь художественным приёмом, а теперь всё чаще пытаюсь разглядеть в случайных рифмах чудо и Божий промысел. Понимаю непреодолимое отвращение Набокова к разного рода союзам и объединениям (видимо, для этого надо было оказаться там, где все мы нынче оказались). Очень хорошо понимаю — и всегда понимала — его стремление побыть наедине с собой: увлечение Набокова бабочками было сродни материнской любви к грибной охоте; в нём, помимо самого предмета страсти, была и возможность отрешиться от других людей.

И, кстати, подумала, пока читала, что образ Набокова-сноба, человека неприятного и высокомерного, во многом сложился именно из-за его увлечения бабочками: такое хобби мало кому понятно, в нём видят чудаковатость и стремление быть не как все. Да и вообще люди редко понимают тех, кому комфортно одиночество. Хотя, конечно, Набоков часто бывает резок в своих оценках и довольно самоуверен в самопрезентации. Но можно подумать, другие не бывают.

В «Других берегах» у меня есть любимая цитата («балуйте детей побольше, господа, вы не знаете, что их ожидает!») и пара любимых эпизодов.

Первый, где он одним предложением и одним кольцом соединяет настоящее и будущее, счастье и несчастье:

И второй, где аналогичным образом в игре сына на морском берегу Набокову видится соединение настоящего и прошлого, настоящего счастья — с прошлыми счастьями:

Из этих двух моментов у меня вырастает собственная трактовка названия. «Другие берега» — это не только Россия / Европа и Америка, но и берега между прошлым и настоящим, между живыми и ушедшими, между памятью и забвением.

Простите за многословие, но о любимом коротко не получается.

Знаменитость, элита! Что ещё можно сказать? Папа самого Милюкова спас от смерти. Состоятельная дворянская семья, бонны, гувернёры, слуги.

В младенчестве, наверное, мы все лелеем мысль, что никто никогда не умрёт, и ничто не изменится во веки вечные. Многие помнят свой планетарный, даже вселенский лихорадочный бред от детских инфекций. Я-то точно. В 10-летнем возрасте парадоксально перенёс скарлатину с температурой за 40. Вот только описать всё это так, как он, мы не сможем.

Краски частично заслоняют факты. Это не та автобиография, где мы познаём перипетии жизни писателя. Это выразительное, красочное произведение. Что-то промежуточное между прозой и стихами. Но я бы, пожалуй, всё же предпочёл бы прочитать ещё один его роман.

«Другие берега» — это не просто автобиография, а виртуозное литературное полотно, где память становится главным художником. Набоков с присущей ему филигранной точностью и ностальгической нежностью воскрешает мир своего детства — дореволюционную Россию, которая навсегда осталась для него потерянным раем. Каждая фраза отточена как алмаз, а описание самых обыденных вещей превращается в волшебство, раскрывающее связь личности с языком, природой и ушедшей эпохой. Это изысканная и пронзительная элегия по прошлому, написанная одним из величайших стилистов русской литературы.

Было интересно узнать факты о жизни В. Набокова
У Набокова  было весьма богатое и комфортное детство  в период Российской империи,  но революция и последующаяя  эмиграция  разделили  жизни на две половины.  И этот раскол Набоков пронесет через  свое творчество.
Одна часть его произведений на русском языке другая на английском.  Набоков застал  времена  начала второй мировой будучи в Европе  когда улицы были наполнены нацистской символикой и портретами Гитлера.   В Европе Набоков едва сводил концы с концами  преподавал,  читал лекции,  но не имел успеха как писатель.  Так было и в США до тех пор пока не был написан и опубликован  роман  "Лолита". С этого момента началась совсем другая история жизни Владимира Набокова.
Иногда Набоков  слишком увлекался описанием малозначительных деталей. Также часто уходил от описания фактов  биографии улекаясь описанием  образов и чувств.
Со временем это утомляет и хочется больше конкретики,  хронологии и фактов.  Поэтому  моя оценка 8/10

Перед нами «исповедь синэстета»- как говорил сам Набоков, я считаю, что лучше и короче описания не найти. 

Я более чем уверена, что это самые поэтичные мемуары. Тут передо мной сложный выбор, чему же радоваться поистине- знаниях о жизни любимого автора или прекрасному языку. 

Да, тут снова (куда без него) волшебный, очаровывающий язык-фирменный набоковский. 

К слову, о содержании. Помимо самого Набокова мы видим всю «звездную» карту-родословная Набокова. В прямом смысле, большинство его родственников были достаточно знатными людьми, засветившимися в истории государств. Все факты Набоков получает от своих родителей, а нам предоставляет с помощью Мнемозины-тау автор называет свою память. 

Вообще автобиография не самый легкий жанр. Почему? С одной стороны, написать о себе легче некуда, а вот написать это так, что бы читатель был заинтересован в произведении-задача далеко не из легких. Но, как по мне, Владимир Владимирович, как всегда, сделал все безупречно. 

Произведение прекрасно, но без сюжета, поэтому ,чтобы оценить его по всей строгости, нужно читать самому. Я в этом случае лишь советчик. 

Стиль. Конечно, Набоков прекрасный стилист. Из книги узнала, что у него врожденный дар слова, он «видит» цветовой спектр букв. Он слышит книгу, как другие слышат музыку. Очень тонкое чувство фразы. Так что у него можно выбрать прекрасные цитаты. Лично мне понравились:

Воспоминания. У Набокова удивительно точная память на детали из далекого детства. Его воспоминания – это как застывшая фотография, все четко, в малейших деталях – застывший миг. Потому так интересны его картины Петербурга и той, старой жизни. Очередной раз я поразилась, каким интернациональным был город. Я знала это, из хроники Крестовского «Петербуржские тайны», из воспоминаний других авторов. Но вот опять напомнили: многие служащие – иностранцы, гувернеры и слуги, продавцы и клерки, министры и банкиры и т.д. Можно проследить это на примере гувернеров Набокова, сменяли друг друга: украинец, латыш, поляк, еврей, швейцарец, русский. О последнем, Волгине – очень плохие воспоминания: подлец, будущий комиссар.
Родители. Отец – аристократ, юрист. По моде того времени – либерал. Видимо, это был порядочный, благородный идеалист. Не приспособленный к реальной жизни. Он хотел сделать как лучше, а вышло плохо. Слуги его обворовывали жутко, а он «не видел» и жалел. Отцу удалось вовремя удалить семью в Вырицу из Петербурга в 17м, потом в Крым. И вовремя бежать из Крыма в 19м. погиб он в Берлине, заслонил от террориста Мелюкова в берлинском театре. Пристрелили, такой типичный конец русского либерала.
Мать. Очень близкий человек для Володи Набокова. Наверное, они были схожи характером. Ах, как бы и мне хотелось быть такой матерью. Для своих детей – доброй феей. Читать, угощать конфетами, целовать и обнимать, дарить подарки. А гувернантка и слуги бы кормили, одевали, гуляли, делали уроки, купали, укладывали спать и вставали по ночам к кроватке. А на отдыхе на море – водили бы купаться, копали песок, переодевали в сухое. А я вся такая в кружевах под зонтиком, и с французским романом и сыночку нежно так, по-французски: «пойди, поиграй, Mon Ami». В общем, мама – фея. Умерла в 1939 в Праге, в одиночестве.
Россия. Честно говоря, в этой книге мне был интересен не Набоков. А время, люди и страна. Я читаю воспоминания о том времени, чтобы понять, что же произошло, почему «Россия кончилась в ноябре 17го, как в свое время кончились Афины и Рим».
Я читаю, кстати и о Древнем Риме и Древней Греции, чтобы понять. Не правда, что Рим погубили варвары, когда они пришли, Рим уже был мертв. Так же не правда, что переворот в России произошел потому «что верхи не могли, а низы не хотели жить по-старому». Я еще не могу сформулировать причины, я лишь ощущаю гибель империи как землетрясение. И вижу, что причины глубокие, внутренние. Я чувствую, что были приметы, никем не замечаемые. Может только очень чувствительными людьми.
Цвейг был таким высоко чувствительным человеком. Он почувствовал, что 1914 год – это конец империи. Мы думаем только о России. А ведь рухнули такие мощные империи, как Германия и Австро-Венгрия и Англия. Мир единой Европы пережил сокрушительное землетрясение. В чем причина?
Был класс людей, аристократы, которые не пережили Великую войну. Кто эти люди? «мелкопоместное дворянство». Как пишет Моэм, в начале двадцатого века они еще не понимали, что обречены. А ведь пора было почувствовать. Как они жили? Насколько я могу судить по воспоминаниям и литературе, аристократы во всей Европе жили примерно одинаково: крайне далеко от реальности. Они как «третье поколение». Их деды сколотили состояния в промышленной лихорадке девятнадцатого века, отцы «вели дела», они – получили прекрасное образование и необременительные должности. Не работали. Это были творческие люди, свободные в передвижениях. Полгода жили за границей, в путешествиях. Говорили на нескольких языках. Много читали и музицировали. Ходили в театры, на концерты и выставки. Развлекались. Они были космополиты. Высоко образованы, воспитаны, культурны. И далеки от «мещанского быта», где надо вести хозяйство, добывать деньги. Они прожигали то, что заработали деды и накопили отцы.
Они были ужасно пассивны. То, что впервые поразило меня в мемуарах Юсупова, убило в воспоминаниях Лихачева и еще раз накрыло в книге Набокова – пассивность аристократов. И это не только в России. Просто так получилось, что в нашей стране и буржуазная интеллигенция оказалась такой же пассивной, а в европейских странах буржуа решительно отодвинули аристократов со сцены жизни.
Для меня аристократия старой Европы похожа на огромного динозавра, на которого нападают хищники, раздирают на части, а он продолжает жевать травку, как будто ничего страшного не случилось. Почему? Что стало причиной такого вырождения? Ведь такое направление развития – космополитизм, гуманизм – это путь к единой планете, к миру, к расцвету культуры и науки. Почему этот путь резко оборвался? И маятник человеческой цивилизации качнулся резко в другую сторону – крайний национализм, насилие, невежество.
Набоков не отвечает на мои вопросы. Удивило меня, что как и Лихачев, он совершенно игнорирует царскую семью, Распутина. Ни слова. А ведь оба они были уже достаточно взрослыми людьми, чтобы видеть и иметь свое мнение о увиденном. Кстати, воспоминания Лихачева о Петербурге мне понравились больше. Но, оба они – Набоков и Лихачев – так внимательны к малейшим деталям города и своей семьи, и демонстративно не «замечают» царскую семью. Почему?

Ох, как же долго я откладывала своё знакомство с Набоковым. Ещё в школе, изучая его биографию, мы вскользь коснулись его “Других берегов” и “Лолиты”. На этом мои познания о нём заканчивались. И я даже не пыталась что-то у него прочесть, пока однажды не увидела у знакомой пост об этом невероятном человеке. В тот же день я попросила совета у неё - с чего начать? С “Других берегов”, был ответ. Но и тогда я не поспешила с чтением этого романа, хоть и обнаружила в родительском доме 4 тома набоковских произведений (знак свыше). Меня пугала приставка “автобиографический”. Ну не люблю я автобиографии/биографии/мемуары и прочая-прочая… И вот я собралась с силами и открыла первую главу. Ииииии….

ЭТО. ПРОСТО. НЕПЕРЕДАВАЕМО. Всё, что я прочитала до этого (за исключением некоторых романов) меркнет рядом с этим невероятным, неожиданным слогом!

Но что поразило меня больше всего, так это невероятное умение автора дотянуться через свои замысловатые образы до самой души и вызвать в ней те же чувства! Вот как, скажите на милость, может быть что-то общее между моим детством в 1990-х и детством автора в 1904-1915 годах? Оказывается, может… Набоков дёргает за невидимые душевные ниточки и практически влюбляет в себя! Казалось бы, автобиография! Но как интересно и необычно она написана! “Другие берега” полны аллюзий и иронии, вкрапления иностранных слов завлекали меня ещё больше в этот словесный флёр. А какой посыл! - всё начинается в детстве… А мы все родом оттуда…

Шикарное произведение, позволяющее окунуться в то время и увидеть некоторые особенности жизни Владимира Набокова. А так же прочувствовать его великолепный стиль и, либо полюбить его всем сердцем, либо забыть навсегда!

Обычно автор мемуаров представляется этаким умудренным старцем, который с высоты прожитых лет беспристрастно ведет свой рассказ о давно умерших людях, давно прошедших датах и давно сгинувших местах — и все это покрыто пылью времени и, поэтому, достаточно стерильно и безопасно. Набоков далек от этого привычного образа патриарха как никто другой.

Желчный, чувствующий, острый, бескопромиссный — и, что особенно подкупает, свободный. Уверенность в своем мастерстве, привычная виртуозность позволяют Набокову если не разрушить, то до неузнаваемости изменить традиционно скучноватое построение мемуаров. Время может нестись вскачь, а может остановиться в неком навеки застывшем петербургском утре. Двери комнат могут распахиваться и вести в другие страны. Наконец, автор может неожиданно материализоваться на заснеженной равнине в своем американском пальто на викуньевом меху и долго смотреть вслед саням, уносящим маленького мальчика по фамилии Набоков.

Книга необыкновенно кинематографична, но не превращается при этом в выхолощенный сценарий «пришел-сказал-сделал», хоть и полный эффектных планов и поворотов сюжета. Насыщенные импрессионистические описания, предельно субъективные суждения автора наполняют повествование. И, как всегда у Набокова, присутствуют вторые, третьи планы, переклички и перекрестья тем, заложенные им для внимательного читателя и в то же время не раздражающие поверхностного.

Еще раз повторюсь, это далеко не прекраснодушное повествование. Автор может быть даже неприятен местами. Кроме того, мы никогда не сможем до конца разобраться — где правда, а где преувеличение, умалчивание или даже фантазия. Это работа исследователей. Но книга все равно остается прекрасным образцом настоящей литературы, которую просто интересно читать.

И самое удивительное для меня — во время чтения сложно поверить, что Набоков уже мертв. Он — там. Настоящий или, скорее, такой, каким хотел казаться. Его живой голос, картины его жизни будто подпали под заклинание Фауста: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!».