Рецензия на книгу

• 

  Mama_karla9 февраля 2026 г.

  "Балуйте детей побольше, господа, вы не знаете, что их ожидает!"

  "Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, к которой летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца в час. "

  «Другие берега» и «Защита Лужина» у меня любимые. Перечитывала в третий раз — и думаю, что не в последний.
  В том, как Набоков собрал свои воспоминания об утерянном рае, о том, по чему так тосковал, но к чему больше никогда не вернулся, даже когда была такая возможность, мне видится нечто настолько непостижимо пронзительное, что выразить это словами невозможно. Но Набоков сумел.

  
  И вот еще соображение: сдается мне, что в смысле этого раннего набирания мира русские дети моего поколения и круга одарены были восприимчивостью поистине гениальной, точно судьба в предвидении катастрофы, которой предстояло убрать сразу и навсегда прелестную декорацию, честно пыталась возместить будущую потерю, наделяя их души и тем, что по годам им еще не причиталось.

  «Другие берега» — больше, чем мемуары: в них много художественного, импрессионистского. Люди, которые появляются у Набокова в «Других берегах», похожи на ожившие тени. Он никого не представляет «в лоб»: они возникают как будто из тумана, оживают постепенно, с каждым абзацем видишь их всё чётче, а потом они снова уходят в туман. Вот, например, мать Набокова: вначале ловишь какие-то движения, очертание профиля, видишь руку с перстнем, причёску; потом отдельные черты соединяются в портрет кисти Бакста, висевший в гостиной Набоковых на Большой Морской. Чудаковатый и экзальтированный дядя Вася состоит из причуд: вот он лежит на ковре с тем, что считает сердечным приступом; вот шепчет юному Владимиру, что сделает его наследником. А потом Набоков говорит, что дядя Вася лицом был похож на Пруста, — и внезапно проступает ясная и цельная фигура.

  Перечитывая, я ловила себя на том, что теперь очень понимаю Набокова. Вдруг стало ясно, почему он уделяет столько внимания случайным совпадениям в жизни. Раньше я считала это всего лишь художественным приёмом, а теперь всё чаще пытаюсь разглядеть в случайных рифмах чудо и Божий промысел. Понимаю непреодолимое отвращение Набокова к разного рода союзам и объединениям (видимо, для этого надо было оказаться там, где все мы нынче оказались). Очень хорошо понимаю — и всегда понимала — его стремление побыть наедине с собой: увлечение Набокова бабочками было сродни материнской любви к грибной охоте; в нём, помимо самого предмета страсти, была и возможность отрешиться от других людей.

  
  Сыздетства утренний блеск в окне говорил мне одно, и только одно: есть солнце – будут и бабочки.

  И, кстати, подумала, пока читала, что образ Набокова-сноба, человека неприятного и высокомерного, во многом сложился именно из-за его увлечения бабочками: такое хобби мало кому понятно, в нём видят чудаковатость и стремление быть не как все. Да и вообще люди редко понимают тех, кому комфортно одиночество. Хотя, конечно, Набоков часто бывает резок в своих оценках и довольно самоуверен в самопрезентации. Но можно подумать, другие не бывают.

  В «Других берегах» у меня есть любимая цитата («балуйте детей побольше, господа, вы не знаете, что их ожидает!») и пара любимых эпизодов.

  Первый, где он одним предложением и одним кольцом соединяет настоящее и будущее, счастье и несчастье:

  
  Брата уже уложили; мать, в гостиной, читает мне английскую сказку перед сном. Подбираясь к страшному месту, где Тристана ждет за холмом неслыханная, может быть роковая, опасность, она замедляет чтение, многозначительно разделяя слова, и прежде чем перевернуть страницу, таинственно кладет на нее маленькую белую руку с перстнем, украшенным алмазом и розовым рубином; в прозрачных гранях которых, кабы зорче тогда гляделось мне в них, я мог бы различить ряд комнат, людей, огни, дождь, площадь – целую эру эмигрантской жизни, которую предстояло прожить на деньги, вырученные за это кольцо.

  И второй, где аналогичным образом в игре сына на морском берегу Набокову видится соединение настоящего и прошлого, настоящего счастья — с прошлыми счастьями:

  
  Были похожие на леденцы, зеленые, розовые, синие стеклышки, вылизанные волной, и черные камешки с белой перевязью, и раковинки, распадающиеся на две створки, и кусочки глиняной посуды, еще сохранившие цвет и глазурь: эти осколки он приносил нам для оценки, и, если на них были синие шевроны, или клеверный крап, или любые другие блестящие эмблемы, они с легким звоном опускались в игрушечное ведро. Не сомневаюсь, что между этими слегка вогнутыми ивернями майолики был и такой кусочек, на котором узорный бордюр как раз продолжал, как в вырезной картинке, узор кусочка, который я нашел в 1903 году на том же берегу, и эти два осколка продолжали узор третьего, который на том же самом ментонском пляже моя мать нашла в 1885 году, и четвертого, найденного ее матерью сто лет тому назад, – и так далее, так что если б можно было собрать всю эту серию глиняных осколков, сложилась бы из них целиком чаша, разбитая итальянским ребенком Бог весть где и когда, но теперь починенная при помощи этих бронзовых скрепок.

  Из этих двух моментов у меня вырастает собственная трактовка названия. «Другие берега» — это не только Россия / Европа и Америка, но и берега между прошлым и настоящим, между живыми и ушедшими, между памятью и забвением.

  Простите за многословие, но о любимом коротко не получается.

  10

  37