10. Мария Медичи – Екатерине Медичи, королеве Франции
Флоренция, 7 января 1557
Тетушка, я в отчаянии и едва смею поделиться своим стыдом, но кому еще я могу довериться? Вообразите, в мастерской Понтормо нашли картину, изображающую Венеру (с позволения сказать, богиню любви), в откровенной позе, голую, с разведенными бедрами, между которыми скользит нога маленького пухлого Купидона, и, – лучше бы умереть, чем писать эти строки, – у этой римской шлюхи мое лицо! Вообразите, возможно ли большее унижение? Почему проклятый художник выбрал моделью меня, рисуя эту непристойность? Клянусь, я не сделала ему ничего плохого и ничем не обидела. Да я была с ним едва знакома и уже писала вам, что лишь пару раз в жизни, не более, видела его у Бронзино.
Я бы так и не узнала об этом бесчестье, если бы мне не удружил отцовский паж: он пожалел меня и решил, что весть о собственном позоре не должна дойти до меня в последнюю очередь. А я и не сомневаюсь, что весь город уже шепчется у меня за спиной, хотя на воскресной мессе ничего такого не заметила. Этого юного пажа, сумевшего меня ободрить, зовут Малатеста ди Малатести; если бы не его уважение и доброта, наверное, я погрузилась бы в самую черную меланхолию. Истинные друзья познаются в беде, не так ли? И все же я очень боюсь скандала, то и дело теряю самообладание, смущаюсь, когда ко мне обращаются, бормочу что-то невнятное, готова лишиться чувств: вы, верно, пожалели бы меня, увидев, как я дрожу всякий раз, появляясь на людях. Из-за этого я не смогла связать и двух слов, когда мне представили сына герцога Феррары – ему это показалось милым, но его веселый вид и досада на лице моего отца лишь добавили мне смущения. К тому же я так сильно переживала, что не припомню, обменялись ли мы хоть парой фраз, хотя мне задавали много вопросов, и это было мучительно, теперь я не могу даже описать вам его, но мне показалось, что вид у него был весьма довольный. Да и на здоровье, мне-то что! Когда он уехал, ко мне тотчас вернулся дар речи, и я стала молить отца сжечь отвратительную картину, но этот мучитель, который ни во что не ставит старшую дочь, напротив, решил ее сохранить и, хуже того, отвел ей место в своей так называемой гардеробной, а это просторная зала, куда по пятьдесят раз на дню наведываются несметные полчища мастеров и пытаются разнюхать что-нибудь под предлогом, что эта вещь будто бы может пролить свет на загадку смерти художника. Ах, шел бы он к черту со своей загадкой! Мне-то что до того, кто убил Понтормо? Хочу, чтобы картина исчезла раз и навсегда, иначе, чувствую, из-за нее мне не жить.