XXII. Свадьба
Вся усадьба вообще, а хоромы Строгановых в особенности имели необычайно праздничный вид. Двор был усыпан желтым песком, тяжелые дубовые ворота отворены настежь, как бы выражая эмблему раскрытых объятий. По двору сновал народ, мужчины и женщины, в ярких праздничных платьях.
Этот снующий люд входил и выходил из хором, толпился около новосрубленной избы, появившейся во дворе усадьбы и казавшейся игрушкой среди остальных строений, хотя и празднично прибранных, но все же не могших соперничать с нею в красоте отделки и свежести только что окончившейся постройки.
Эта изба была срублена для молодых Якова и Домаши по распоряжению Семена Иоаникиевича Строганова, пожелавшего отблагодарить их за верную службу, его – как разумного московского гонца, сумевшего избавить от беды неминучей, а ее – как любимую сенную девушку боготворимой им племянницы.
В описываемый нами день происходила их свадьба. Но не она, конечно, так празднично настроила всю усадьбу. Свадьба эта имела значение, как событие, сопутствующее другому, более важному – другой свадьбе: молодой хозяюшки и Ермака Тимофеевича.
Ксения Яковлевна Строганова стала в этот день княгиней Сибирской. Уж более недели, как всю усадьбу с быстротою молнии облетела весть, что осыпанный царскими милостями завоеватель Сибири Ермак вернулся к Строгановым, чтобы вести свою обрученную невесту к алтарю. В этот вожделенный день возвращения жениха Ксения Яковлевна проснулась особенно печальной. Находившаяся при ней Домаша заметила это и спросила:
– Что с тобой, Ксения Яковлевна?
– И сама не знаю, Домашенька, что со мной деется, тяжело мне так на сердце, – отвечала со вздохом Строганова.
– Да это перед радостью, – умозаключила Домаша. – Может, близок уже князь-то ваш Ермак Тимофеевич.
– Не говори лучше мне про это… не береди пуще моего сердца, я и так смерть как истомилась, его дожидаючись…
– Дождешься, Ксения Яковлевна, дождешься.
– Ох, и думать об этом боюсь я, девушка… Уж сколько времени как уехал Иван Иванович, да и воевода московский, чай, давно уже на место прибыл, а Ермака Тимофеевича нет как нет. Запропастился он, где и отчего, неведомо, не хуже, как надысь твой Яков, – заметила Строганова.
– Да и ты, Ксения Яковлевна, кажись, клепаешь на него, как и я надысь клепала на моего Яшеньку, а он, оказывается, большую службу сослужил Семену Аникичу, что поехал на Москву-то, успокоил его, страсть как похвалил и серебром его крестный наградил… Избу вот строить приказал, не изба будет, а гнездышко…
– Иди-ка ты, Домаша, одна под венец честный, меня не дождешься, – вздохнула Ксения Яковлевна, и из глаз ее выкатились две слезинки.
– Нет, нет, уж зачем, столько времени ожидали, подождем малость…
– Малость… – тоном печального сомнения повторила Строганова.
– Конечно же малость… Може, не сегодня завтра пожалует наш князенька…
– Кабы твоими устами да мед пить…
– И меду, и браги, и вина заморского, всего попьем на нашей свадьбе, – весело сказала Домаша.
Ксения Яковлевна даже не улыбнулась, несмотря на то что смех ее любимой сенной девушки всегда действовал на нее заразительно. Видимо, действительно было у нее тяжело на сердце.
– Матушка еще вчера говорила, что близко он… А она чует… – как бы про себя уронила Домаша.
– Разве говорила? – встрепенулась молодая Строганова.
– Да, была я у нее вчера под вечер. Слышу, говорит, гул от копыт лошадиных, едет это суженый Ксении Яковлевны…
– Ты не врешь? – с тревожным сомнением в голосе спросила она.
– Зачем врать… Пес врет, а не я, как говорит Антиповна.
– Так и сказала, да?..
– Верно слово…
– Кабы ее слова да исполнились…
– А когда же они не исполнялися?..
– Так-то так, да мне что-то и ей не верится, уж очень мне тягостно.
– Говорю, это перед радостью.
– Кабы так… – со вздохом молвила Ксения Яковлевна.
Слова Домаши исполнялись с какою-то прямо волшебною быстротою.
Вышеприведенный разговор между девушками происходил сперва в опочивальне Строгановой, пока она делала свой туалет, а затем во второй горнице светлицы, куда они вышли.
– Кабы так… – снова, как бы отвечая своей мысли, повторила молодая Строганова, подходя с Домашей, по обыкновению, к окну, из которого виднелась бывшая изба Ермака Тимофеевича.
Новопостроенный поселок был после ухода московских стрельцов пуст. Семен Иоаникиевич ожидал со дня на день новых посельщиков.
– Да оно так и есть! – воскликнула Домаша. – Гляди! Кто едет-то!
Ксения Яковлевна взглянула по направлению руки своей сенной девушки. Сердце у нее радостно забилось. По дороге, прилегающей к поселку, но еще довольно далеко от хором, двигалась группа всадников, человек пятьдесят, а впереди ехал, стройно держась в седле и, казалось, подавляя своею тяжестью низкорослую лошадку, красивый статный мужчина. Скорее зрением сердца, нежели глаз, которые у нее не были так зорки, как у Домаши, Ксения Яковлевна узрела в этом едущем впереди отряда всаднике Ермака Тимофеевича.
– Кажись, и впрямь это он! – воскликнула Строганова, схватившись за руку Домаши.
Голос ее дрожал. Она то бледнела, то краснела.
Отряд действительно приближался, и уже теперь Ксения Яковлевна явственно различала фигуру своего жениха.
– Он, он! – воскликнула она. – Надо дать знать дяде…
И Ксения Яковлевна сделала движение, чтобы идти в рукодельную.
– Знают уж все, знают… – остановила ее Домаша. – Глянь-ка, на дворе что делается!
Там действительно царило небывалое оживление, доказывающее, что приближение желанного и долгожданного гостя было замечено, а следовательно, и Семен Аникич был об этом предупрежден.
– Ермак Тимофеевич жалует, Ермак Тимофеевич жалует! – вбежала в горницу Антиповна.
– Видим, видим, нянюшка, – в один голос сказали девушки.
– А коли видите, так точно не знаете, что делать надобно, – строго сказала Антиповна.
– Что же делать, нянюшка? – спросила Ксения Яковлевна.
– Ишь, шалые, замуж выходят, а ума не нажили ни на столько, – показала Антиповна на кончик своего мизинца. – Чай, жених-то обрученный прямехонько к невесте пожалует, с дядей ее и с братцами поздоровавшись…
– Ну, вестимо, так, – отвечала Домаша.
– «Вестимо, так…» – передразнила ее Антиповна. – И пустая голова же ты, Домаша…
– Невдомек мне, крестная, за что гневаешься, – отвечала та.
– Невдомек, а домекнуться бы следовало… Не в домашнем же сарафане встречать невесте жениха-то? А?..
– И верно, крестная… Так мы с Ксенией Яковлевной обрадовались, что из ума вон…
– Есть ли ум-то у тебя, егоза?.. Ступай, переодевай Ксенюшку, обряди ее в голубой сарафан, серебром затканный… В новый…
– Идем, Ксения Яковлевна, – припрыгнула на месте Домаша. – И какая ты будешь в нем раскрасавица!
Девушки быстро пошли в опочивальню.
– Кокошник надень тоже голубой с жемчугом… – крикнула им вдогонку Антиповна. – Да торопитесь, я приду посмотрю, когда управитесь, а теперь побегу встречать нашего сокола.
Когда она вернулась в рукодельную, то она оказалась пустой. Сенные девушки предупредили своего аргуса и также бросились на двор встречать жениха своей хозяюшки.
– Ишь, долгогривые, стреканули… – проворчала Антиповна. – Погодите, всех опять сюда сгоню, чтобы на местах были, когда он в светлицу пожалует…
Когда Антиповна спустилась на двор, в раскрытые настежь ворота уже въезжал Ермак Тимофеевич со своими спутниками. Он остановился у крыльца, на котором стояли Семен Аникиевич, Никита Григорьевич и Максим Яковлевич Строгановы. Они поочередно заключили его в свои объятья и трижды расцеловались.
Кругом толпились слуги Строгановы, и мужчины и женщины проталкивались вперед, чтобы хоть одним глазком взглянуть на будущего мужа своей молодой хозяюшки, еще так недавно грозного атамана разбойников, а теперь взысканного царскою милостью князя Сибирского.
Ермак Тимофеевич был введен Строгановыми в парадные горницы. Он никогда не бывал в них прежде.
В них теперь принимался он не как атаман вольных людей, а как князь Сибирский и будущий близкий родственник.
Людей Ермака взяли на свое попечение Касьян и Яков и повели прямиком в застольную избу.
– Как живет-может моя дорогая обрученная невестушка? – был первый вопрос Ермака Тимофеевича после взаимного приветствия, когда все сели на обитых парчой лавках парадной горницы.
– Слава тебе господи! – ответил Семен Иоаникиевич. – Чай, теперь сама же не своя от радости, что прибыл ты… Заждались мы тебя, князь, не знали, что и подумать… Не стряслось ли чего дурного, опасались.
– Чему случиться?.. Все хорошо до сих пор шло, – ответил Ермак. – Только нельзя было отъехать до прибытия Ивана, а затем и воевод, а они замедлили.
– Уж и не говори. Насилу отсюда их мы выпроводили… Только что же мы? Соловья баснями не кормят. Не закусить ли чего с дороги, князь?
Семен Иоаникиевич, видимо, с особенным наслаждением титуловал Ермака Тимофеевича.
– Нет уж, уволь, Семен Аникич, куска в рот не возьму ранее, пока не увижу мою ненаглядную невестушку, – ответил Ермак.
– Ин будь по-твоему… Пойдем к ней в светлицу, чай, она теперь уж обрядилась…
И они все четверо отправились наверх.
С радостным трепетом, уже переодевшаяся с помощью Домаши, ждала Ксения Яковлевна дорогого и желанного гостя. Во второй горнице светлицы она сидела, окруженная своими сенными девушками, а стоявшая рядом с ней с одной стороны Домаша, а с другой Антиповна держали первая – золотой жбан с фряжским вином, а вторая – золотой поднос с таким же кубком.
Ермак Тимофеевич вошел в сопровождении ее дяди и братьев и низко в пояс поклонился сперва Ксении Яковлевне, а затем на обе стороны отвесил по глубокому поклону и остальным присутствующим. Антиповна подала поднос молодой Строгановой. Ходуном заходил он в ее дрожащих от волнения руках, но она перемогла себя и подала налитый Домашей до краев вином кубок своему обрученному жениху.
– Здравствуй, князь – свет наш Ермак Тимофеевич.
– Здравствуй, Ксения Яковлевна.
Ермак залпом осушил кубок, и молодая Строганова, быстро отдав поднос Антиповне, упала в объятия своего жениха.
Это был не официальный, обрядовый, «встречный поцелуй».
Это был горячий поцелуй любви и окончившейся наконец долгой томительной разлуки.
Так встретились жених и невеста.
Затем Ксения Яковлевна вместе с женихом, дядей и братьями спустилась в парадные горницы, где были приготовлены уже столы со всевозможными яствами и питиями.
За трапезой Ермак Тимофеевич без конца рассказывал о перенесенном им и его удальцами за Каменным поясом.
– Все, слава Создателю, хорошо кончилось! – заключил он свой рассказ.
– Уж как не хорошо, чего лучше!.. – заметил Семен Иоаникиевич и осушил свой кубок с пожеланием здоровья князю Сибирскому. Молодые Строгановы присоединились к этому пожеланию.
После трапезы молодая Строганова удалилась в свою светлицу, а Семен Иоаникиевич повел Ермака Тимофеевича в свою горницу, пригласил с собой и племянников. Там они приступили к обсуждению вопроса о предстоящей свадьбе.
– Скрываться нам ноне нечего, – говорил Семен Иоаникиевич, – выдаем мы нашу кралечку за царева слугу заслуженного, за князя Сибирского, пусть порадуется с нами вся округа. Позовем и пермского наместника, и все власти пермские, пусть поглядят на покорителя Сибири, пусть порадуются нашему счастью.
Ни племянники, ни Ермак Тимофеевич не перечили затее старика.
На том и решили.
– Ведь мы, добрые молодцы, две свадьбы будем праздновать, – сказал старик Строганов.
– Две? – вопросительно посмотрел на него Ермак Тимофеевич.
– Да. Домаша просватала себя за Якова, и Аксюша пожелала, чтобы их свадьба была в один день с вашей.
– А-а, – заметил Ермак Тимофеевич, – славная из них будет парочка. Но когда же свадьба-то?
– А какой у нас ноне день?..
– Пятница.
– Так не в это, а в то воскресенье…
– Так долго! – вздохнул Ермак.
– Раньше не управимся.
И с этим согласились все.
Со следующего же дня в усадьбе Строгановых закипела лихорадочная деятельность. Гонцы летели взад и вперед, в Пермь и обратно. Все принимало тот праздничный торжественный вид, с описания которого мы начали эту главу нашего правдивого повествования.
Для Ермака Тимофеевича, почти безвыходно сидевшего в светлице своей невесты и наслаждавшегося вовсю отдыхом от бранных трудов и утомительного путешествия, время летело быстро.
Уже накануне дня свадьбы собрались все приглашенные поезжане. Прибыл и пермский наместник, и все пермские власти, а также именитые купцы и граждане. Битком были набиты хоромы строгановские приезжими.
Утром, после обедни, отец Петр в церкви старого поселка обвенчал сперва князя с Ксенией Яковлевной Строгановой, потом Якова и Домашу, на долю которых случайно выпала такая пышная, невиданная в этом краю свадьба.
Пир свадебный для обеих пар был в парадных горницах.
Ермак Тимофеевич с молодой женой, осыпанные при входе в хоромы после венчания, как потом и Яков с Домашей, рожью, сидели за первым столом, а вторая пара за другим, где находились все слуги Строгановых и сенные девушки Ксении Яковлевны.
Тут же на почетном месте восседала одетая в новый шелковый сарафан и мать Домаши – полонянка Мариула, благословившая свою дочь и жениха к венцу вместе с Семеном Иоаникиевичем Строгановым.
Пир, что называется, шел горою.
В конце концов все смешалось, воевода, власти, хозяева и слуги и все веселились от души, без чинов.
В описываемые нами отдаленные времена не было такого резкого различия сословий и положений. Хорошо ли это или худо – здесь не место разрешать вопрос.
Поздним вечером молодых князя и княгиню Сибирских проводили в отведенную им и уже давно приготовленную опочивальню в том же этаже, где помещались парадные горницы, а Якова и Домашу – в новопостроенную избу.
Поезжане с гостеприимными Строгановыми пировали до белого утра.