XXII. Чудо
Чудо действительно свершилось.
Антиповна, раскаиваясь в своем недоверии к Ермаку Тимофеевичу, с точностью исполнила все им предписанное.
Она заварила данную им траву, остудила отвар и заставила больную выпить целую кружку.
Наутро Ксения Яковлевна проснулась с возвращенными силами, встала с постели и даже вышла в рукодельную. Нянька радовалась положительно диву.
– Ну и спасибо же Ермаку Тимофеевичу, – решила она и пошла с докладом к Семену Иоаникиевичу.
Старик Строганов только что встал и вышел из своей опочивальни.
Увидав Антиповну, он поспешно спросил:
– Ну что с Аксюшей?
– Чудо, батюшка Семен Аникич, истинное чудо…
– А что?
– Встала, за пяльцами сидит…
– Ну!
– Верно, батюшка Семен Аникич, верно… Я и сама диву далась, как все это вышло у него, как по писаному.
– Вот видишь, старая, а ты же на него вчера зверем смотрела, – заметил весело Семен Аникич.
– Виновата уж, батюшка, виновата… Клепала в мыслях на него, это истинно… Мекала даже, что он и сглазил у нас девушку, и даже о том Максиму Яковлевичу докладывала.
– Знаю, слышал… Ну а теперь что скажешь?..
– Да что сказать?.. Виновата, и весь теперь сказ…
– То-то же… Ермак-то – не парень, а золото. В прошлую ночь нас от лихих ворогов спас, а ноне Аксюшу на ноги поставил. Вот каков он!
– Это точно, батюшка Семен Аникич. Дай ему Бог за то здоровье… Пошли невесту хорошую…
– Невесту… Ну, кажись, о свадьбе он не думает, – засмеялся старик Строганов.
– Не век же ему бобылем жить… Может, и из наших девушек какая полюбится.
– Ты уж и сватать его норовишь!.. Положила, значит, гнев на милость…
– Да что же в том дурного, батюшка Семен Аникич? Это уж все от Бога так устроено. И в писании сказано: оставит человек отца и матерь свою и прилепится к жене своей, и будет двое, а плоть едина… Скучно тоже, чай, молодцу жить одинокому, вот я к слову и молвила.
– Нет, Антиповна, не оженишь его. Он в лес норовит…
– Как в лес, батюшка Семен Аникич?
– Да так, сам говорит, волк он, а волка, чай, знаешь пословицу, как ни корми, он все в лес глядит.
– Ахти, страсти какие…
– Вот видишь, а ты его уже сватать начала… Ну, пойдем, посмотрим на нашу лебедушку.
В рукодельной кипела работа. Ксения Яковлевна сидела за своими пяльцами и усердно вышивала. Рядом с ней помещалась Домаша.
Ксения Яковлевна была бледна, и только эта бледность и указывала, что ей все еще недужится, что средство, данное Ермаком Тимофеевичем, еще не совсем выгнало хворь.
Да этого нельзя было и требовать.
Слава богу, что хоть поставил на ноги.
– Ты это чего себя трудишь после болезни? – сказал Семен Иоаникиевич, поклонившись вставшим девушкам и подходя к Ксении Яковлевне.
– С добрым утром, дядя…
– И тебя тоже. Зачем, говорю, за работу-то села, трудишь себя после болезни?..
– Ничего, дядя, я теперь здорова, поработать захотелось…
– Ничего не болит?
– Нет, только сердце что-то ноет.
– Сердце… – повторил старик. – С чего бы это?
– Не ведаю я того, дядя.
– Ты скажи Ермаку-то Тимофеевичу о том… Он обещал после обеда зайти.
– Стыдно мне, дядя, – потупилась девушка.
– Что за стыдно?.. Ведь знахарь он, а знахарю, что попу на духу, все надо сказывать… Ты скажи смотри.
Семен Иоаникиевич слегка потрепал племянницу по щеке и, обратившись к Антиповне, сказал:
– А ты, нянька, все же не давай долго ей трудиться над работой. Пусть поболтает с девушками, позабавится…
– Слушаюсь… И сама долго не поработает. Пристанет, так и оставит.
Старик Строганов вышел из рукодельной. Антиповна заняла свой наблюдательный пост у окна. А Ксения Яковлевна снова села за пяльцы.
Антиповна, впрочем, оказалась права – она недолго поработала и, что-то шепнув Домаше, вышла из рукодельной в соседнюю комнату. Домаша тотчас последовала за ней, но через минуту снова появилась в рукодельной.
– Коли петь, девушки, хотите, так Ксения Яковлевна сказала, чтобы пели, только повеселей какую-нибудь песню…
– Как же без тебя, запевалы?.. – послышались голоса.
– И без меня обойдетесь, – засмеялась Домаша. – Груша будет запевалой, а меня ждет Ксения Яковлевна. – И она кивнула головой на красивую полную, круглолицую, краснощекую блондинку. – Запевай Груша…
– Запою. Отчего не запеть? – сказала та, улыбаясь.
Домаша ушла в соседнюю комнату, а через минуту рукодельная огласилась веселым пением.
– Не могла бы я ноне петь там, – сказала Домаша, садясь на лавку рядом с Ксенией Яковлевной.
– Отчего?
– Скучно мне что-то…
– Это по Яшке…
– Может, и так… Нехорошо это…
– Почему нехорошо?
– Не стоит их брат, чтобы наша сестра по ним скучала… Невесть, может, где он путается…
– Навряд ли, не такой он парень… Хороший он, – заступилась Ксения Яковлевна.
– Влезешь в них, – со вздохом сказала Домаша. – Ну а тебе-то, Ксения Яковлевна, и подлинно полегчало?
– Ох, Домаша, уж не знаю, что и сказать.
– А что?
– Да так, больно мне все боязно…
– Боязно… Чего же боязно… Вот тут как угодить человеку-то? Видеться хотела – увиделась, видеться будешь – боязно.
– Чует мое сердце, Домашенька, что-то недоброе…
– И что ты, Ксения Яковлевна! Все, Бог даст, обладится. Коли вылечит он тебя, дядя в нем души не будет чаять… Ведь он и прошлую ночь всех нас спас от кочевников.
– Да что ты!..
– А ты и не ведаешь…
– Ничего не ведаю…
Домаша рассказала Ксении Яковлевне о предупрежденном Ермаком Тимофеевичем набеге кочевников.
– Вот какой он, Ермак-то твой, – заключила свой рассказ Домаша.
– Уж и мой! – вздохнула Ксения Яковлевна.
– Известно, твой. Чей же?.. Любит тебя больше души своей. Я парням не верю, языки из них многие точить умеют, а Ермаку Тимофеевичу верю.
– Почему?
– Говорит он так, от сердца – сейчас видно правду-то…
– Кабы так-то… – тихо сказала молодая Строганова.
– Так, так… Ты не сумлевайся. Чай, ждешь не дождешься, как придет-то…
– Оно, конечно, жду… Только он и не глядит на меня…
– Это он глаза другим отводит, Семену Аникичу да Антиповне.
– Должно, что так…
– Будет легче. Вечор я говорила тебе, что дай только ему в светлице освоиться, привыкнуть к нему и надзор будет меньше, тогда удастся вам и словцом перекинуться…
– Дай-то бог!
Обе девушки встали и, обнявшись, стали ходить по горнице.
В рукодельной песня сменялась песней.
– Ишь распелись, – заметила Домаша.
– Счастливые! – вздохнула Ксения Яковлевна. – Нет у них ни горя, ни заботушки.
– Как знать… – заметила Домаша. – Каждый человек горе-то и заботу в себе таит…
Девушка тяжело вздохнула.
Обе они подошли к окну и стали смотреть на высокую избу Ермака Тимофеевича. Для Ксении Яковлевны эта изба со вчерашнего дня получила еще большее значение.
– Слышь, они цыганку в полон взяли, – вдруг сказала Домаша.
– Кто – они…
– Ермак с товарищами.
– Где же она?
– У нас будет жить во дворе… Привели, слышишь, ее, Семен Аникич приказал…
– Вот как! Ты ее видела?
– Нет, мне сказывали, а я беспременно посмотреть на нее схожу. Может, она и гадать умеет. Ведь цыганки все гадают…
– Я слышала, что гадают… – ответила Ксения Яковлевна.
– Это-то мне и любопытно. Может, и ты, Ксения Яковлевна, пожелаешь, так сюда призовем ее?
– Задаст нам Антиповна, не позволит…
– Умаслим как-нибудь… А любопытно о судьбе своей узнать…
– Оно, конечно…
– Я спервоначалу все о ней проведаю и тебе расскажу. А там и за Антиповну примемся…
– Хорошо… – начала было Ксения Яковлевна и вдруг, оборвав свою речь, воскликнула: – Вот он идет!..
Домаша посмотрела в окно. Ермак Тимофеевич действительно шел от своей избы по направлению к усадьбе. Ксения Яковлевна быстро отошла от окна и скорее упала, чем села на скамью. Сердце у нее усиленно билось и, она, казалось, правой рукой, приложенной к левой стороне груди, хотела удержать его биение.
– Что с тобой? Успокойся, Ксения Яковлевна, – говорила Домаша, стоя около нее.
– Боязно, Домаша, – дрожащим голосом говорила девушка.
– Смотри, выдашь себя раньше времени!
Эта предосторожность подействовала. Ксения Яковлевна пересилила себя и успокоилась.