XIX. Хворь усиливается
Чуть забрезжило раннее летнее утро, как казаки уже принялись за работу. Заступами, всегда имевшимися при них в походе, – их несли более слабые, находившиеся в задних рядах, – они вырыли громадную могилу и свалили тела убитых кочевников, предварительно раздев их догола, так как одежда, как бы они ни была ветха и бесценна, считалась добычей; у некоторых убитых, впрочем, на руках оказались кольца, серебряные и даже золотые. Их, конечно, не оставили у покойников. Эта часть добычи, как лучшая, предназначалась атаману, а он иногда разделял ее между более отличившимися. Атаманские подарки играли роль орденов и очень ценились казаками.
Так было и теперь.
Когда тела были свалены в яму и засыпаны, казаки возвратились на пригорок, где сидел задумчиво атаман, наблюдая за работой людей, а быть может, даже и не замечая ее.
Старейший после есаула казак подал Ермаку Тимофеевичу горсть собранных с убитых колец. Атаман рассеянно взял их и тут же стал выкрикивать, во-первых, двух раненых, затем замеченных им во время дела как особенно усердных и стал оделять их кольцами.
Одним из свойств Ермака Тимофеевича, привлекавших к нему сердца людей, была необычайная справедливость при оценке заслуг – он всегда награждал самых достойных, которые признавались таковыми всеми, за немногими исключениями, так как люди везде люди, а между ними есть непременно людишки, которые постоянно горят на медленном огне злобной зависти ко всему выдающемуся, ко всему, что, по их собственному сознанию, выше их. Такие были, бывают и всегда будут на всех ступенях общественной лестницы, начиная с подножия царского трона до шайки разбойников.
В общем, награды Ермака Тимофеевича за время его атаманства всегда признавались справедливыми громадным большинством его людей. Признаны были таковыми и теперешние награды.
Обычно Ермак Тимофеевич ничего не оставлял себе, но на этот раз он изменил этому обыкновению. Среди собранных с убитых кочевников колец одно было особенно массивное и, по-тогдашнему, видимо, хорошей работы. Его оставил Ермак себе – надел на мизинец левой руки: кольцо, бывшее на руке тщедушного кочевника, не лезло на другие пальцы богатырской руки Ермака. Это обстоятельство не осталось незамеченным и даже возбудило толки.
– И на что ему это кольцо, такое махонькое?.. – недоумевал один.
– Наверное, не для себя, – отвечал шедший рядом товарищ.
– Как не для себя?
– Да так.
– Для кого же…
– Может, для зазнобушки…
– Окстись! У Ермака-то зазнобушка?..
– Он что, не человек?
– Когда же это было? Я уж много лет с ним, не замечал такого. Монах монахом…
– А может, теперь и прорвало…
– Несуразное ты баешь, приметили бы…
– А разве не приметил, что он стал чудной какой-то?..
– Сменка-то в нем есть, это правильно…
– Вот видишь!
– Только не с того это, не от бабы…
– А с чего же, по-твоему?
– Со скуки…
– О чем ему скучать-то?
– А по вольной жизни…
– Сказал тоже… Он сам себе хозяин. Захотел – на землю сел с нами, захотел – увел нас куда глаза глядят…
– Да куда вести-то…
– Да хотя назад, на Волгу…
– Нет, брат, там стрельцы засилье взяли… Тютюкнула для нас Волга – аминь…
– И со стрельцами тоже посчитаться можно…
– Считались, знаешь, чай, а сколько потеряли товарищей… Не перечесть…
– Это точно…
– То-то и оно-то…
– Ну в другом месте…
– Оно, конечно, можно бы… Только где это место-то? Може, он не знает…
– Ермак-то не знает?.. Он все знает.
– Пожалуй, что знает… Оттого я и мекаю, что не от скуки, а кто ни на есть зазнобил ему сердце молодецкое…
– Кому зазнобить-то здесь?..
– Уж того не ведаю.
– Некому! – решительно заключил спорщик.
Такие или подобные разговоры шли во всех рядах возвращающихся в поселок казаков.
На строгановском дворе только утром узнали об уходе оставшейся половины новых поселенцев во главе с Ермаком Тимофеевичем. Куда они пошли? Зачем? Вернутся ли? Эти вопросы пока оставались без разрешения.
Строгановы, и дядя и племянники, были сильно встревожены, но ненадолго. Вскоре один из гонцов, разосланных в разные стороны, принес известие, что Ермак с людьми возвращается в поселок, что ночью готовилось нападение кочевников на усадьбу, им предупрежденное. Тут поняли значение и кучи хвороста, наваленного у острога, и брошенных тут же трута и кремня. И все ужаснулись. Опасность, если бы, пользуясь сном посельщиков, кочевникам удалось поджечь острог и произвести нападение на усадьбу, была бы несомненно велика. Кто знает, чем бы могло окончиться все это.
В это утро к Семену Иоаникиевичу явилась Антиповна, расстроенная и смущенная.
– Что случилось? – спросил старик.
– Беда, да и только, Семен Аникич. Я к твоей милости…
– Да что такое?.. С Аксюшей что-нибудь?
– Так точно, расхворалась совсем девушка, головы с изголовья не поднимает… Ума не приложу, что и делать…
– Травкой-то поила?
– Поила, батюшка, поила… Вчера цельный день ничего себе была, я ей сказки сказывала, потом с Домашей, почитай, до ночи она пробеседовала, а сегодня на поди… Совсем занедужилась.
– Деда-а-а, – протянул Семен Иоаникиевич, – придется знахаря звать…
– А где же знахарь-то?
– Ермак хвастал, что знахарствует.
– Ермак?! – испуганно воскликнула Антиповна. – Разбойник он, батюшка, душегуб… Как же его допустить до голубушки нашей чистой?.. Еще пуще сглазит. А уж я на него мекала…
– Что мекала?
– Да что сглазил он Ксюшеньку…
– Ты думаешь? – тревожно спросил Семен Иоаникиевич.
– Думала, батюшка, думала, неча и греха таить, думала…
– А теперь?
– Не хочу грех на душу брать, потому, кабы это у ней от сглазу было али от нечисти, – наговор бы помог али крест, но ни то ни другое не помогает. Так как же на человека клепать?.. Может, я и напраслину заводила.
– Видишь, сама, старая, сознаешься…
– Сознаюсь, батюшка, сознаюсь… Только все же не след парня незнакомого подпускать к девушке.
– Да какой же он незнакомый? Почитай, два года живет у нас, тихий, смирный, воды не замутит, коли ворог его сам не заденет…
– В тихом-то омуте они и водятся – недаром молвит пословица, – заметила Антиповна.
– И притом он при мне да при тебе поглядит хворую… Что с ней с того станется? Не откусит ничего у ней…
– Твоя хозяйская воля, Семен Аникич, а мне все боязно…
– Чего боязно-то?
– Как бы совсем не испортил девку, не ровен час.
– Да чего же портить-то, коли сама говоришь, что головы от изголовья не поднимает…
– Не поднимает, батюшка, не поднимает…
– Чего же ждать-то еще… Чтобы Богу душу отдала? – рассердился Строганов.
– И что ты, батюшка…
– То-то и оно-то… Поговорю я с ним, как вернется он. Говорят, идет назад, здорово задал нечисти…
– На том ему спасибо, доброму молодцу… – сказала Антиповна, знавшая уже о происшествиях истекшей ночи.
– Может, и за Аксюшу ему спасибо скажем…
– Ох, ох, ох, грехи, грехи… – вместо ответа вздохнула старуха. – Прощенья просим, батюшка Семен Аникич.
– Иди себе, иди, я зайду к Аксюше, а ты ее чем ни на есть попользуй… Малинкой напой али мятой, липовым цветом…
– Милости просим, батюшка Семен Аникич… Липового цвета я заварила, попою беспременно.
Старуха вышла.
В то самое время, когда она была в горнице Семена Иоаникиевича, в опочивальне Ксении Яковлевны происходила другая сцена.
Около постели молодой хозяйки на табурете, обитом мехом горной козы, сидела Домаша.
– Ты так и не вставай, Ксения Яковлевна, – говорила она, – уж потерпи, зато увидишься…
– Не встану, не встану… – кивнула та головой, потягиваясь на белоснежных перине и подушках. Глаза ее улыбались. – Зазорно только в постели-то быть, коли придет он… – добавила она после некоторой паузы.
– Что за зазорно? Недужится тебе, а коли на ногах будешь, не позовут, благо дело начать, а там встанешь, дескать, поправилась… Поняла?
– Поняла, поняла… И хитрая же ты, Домашенька.
– На том стоим… Да как же без хитрости-то быть нам, девушкам?
В этом время в спальню вошла тихим шагом Антиповна. Больная откинула назад голову и закрыла глаза.
– Започивала, кажись… – шепотом доложила старухе Домаша.
– Ишь, напасть какая, – прошептала Антиповна.