XVI. Возвращение Якова
На другой день Домаша в послеобеденный час пробралась в горницу своей матери. Та встретила ее радостно.
– Здравствуй, милая, здравствуй, доченька, спасибо, что не забываешь родную матушку…
– Как можно забыть!.. Такая-то радость мне Господом послана! – несколько замявшись, сказала хитрая девушка.
Ей стало неловко перед матерью, что она, собственно говоря, пришла к ней не с тем, чтобы повидаться с нею, а выпытать то, что она не досказала вчера Ксении Яковлевне.
– Спасибо за это, доченька. Садись, гостья будешь… Ну что? Как провела ночку твоя хозяюшка, свет-Ксения Яковлевна? – спросила Мариула.
– Хорошо, очень хорошо, матушка, уж она так довольна твоим гаданием…
– Довольна, баешь?..
– Да… Только ты, матушка, недосказала ей всего. Она-то этого не заприметила, а я тотчас догадалась.
– Какая ты некстати догадливая, – с улыбкою заметила цыганка.
– Уж такая, знать, уродилась, – отвечала девушка. – Только ты-то уговор наш помнишь, матушка?
– Какой такой уговор?
– А про то, что ты мне скажешь, все что недоскажешь Ксении Яковлевне.
– А, ты про это…
– Да, про это, матушка.
– И зачем тебе нужно чужую судьбу знать, доченька?.. Не ровен час, проболтаешься.
– Это я-то! Не знаешь ты меня, матушка, я для тайны могила.
– Ой ли?
– Уж будь покойна, матушка.
– Да зачем знать тебе, что до тебя некасательно…
– Как зачем? Любопытно, да и люблю я всей душой Ксению Яковлевну. Стрясется с нею какая беда, все же мне легче будет, что заранее я о том известилася. Може, какую и помогу могу оказать ей.
– Нет, доченька, помочь ей не во власти людской… Один Бог ей может быть помощью, – печально-торжественно произнесла Мариула.
– Что такое стрясется над ней, над голубушкой? – испуганно спросила Домаша.
– Ну ин быть по-твоему… Скажу тебе, только чур никому ни полслова о том не вымолви. Не сболтни ненароком как-нибудь.
– Зачем болтать? Я не из болтливых. Говори, родная…
Голос Домаши дрожал от волнения.
– Недолго будет ее счастье, останется она вдовицею неутешною… Реку вижу и быструю, вот волна ее мужа захлестывает, вот вынырнул он, а вот опять скрылся, ко дну пошел… Ждут ее стены монастырские… Вот что я и теперь вижу доченька, как вчера видела, на ее личико глядючи.
– Вот оно что… Значит, повенчают их, а он и умрет вскорости, – печально сказала Домаша.
– Будет это, доченька, будет…
– Тут уж подлинно только Бог может быть помощью…
– Да, родная, не людям изменить волю Божию…
Побеседовав с матерью еще некоторое время, Домаша вернулась в светлицу и села за пяльцы. Верная данному няне слову, Ксения Яковлевна тоже усердно работала за пяльцами. Домаша только однажды с грустью посмотрела на нее, но тотчас же заставила себя улыбнуться, боясь, чтобы она не заметила этого взгляда и не потребовала объяснений.
Жизнь в хоромах Строгановых вошла в свою колею.
Прошло несколько дней. Одно из предсказаний Мариулы исполнилось. Вернулся Яков.
Это случилось ранним утром, но, несмотря на это, он тотчас же был принят Семеном Иоаникиевичем. Старик очень беспокоился о своем посланце. Наслушавшись от заезжего московского гостя о страстях московских, зная из грамотки своего родственника о трагической смерти бояр Обносковых, он основательно опасался, что гонец с грамоткой от него к казненным царским лиходеям попадет в застенок и пропадет, как говорится, ни за грош, ни за денежку, ни за медную пуговицу, да кроме того, и его, Строганова, может постигнуть царская опала за сношения с лиходеями.
Все это тревожило старика, ему казалось, что Яков не едет целую вечность, что страшное уже совершилось и что ему с минуту на минуту, вместо ответа на посланное царю челобитье о Ермаке Тимофеевиче, надо ждать грозной царской грамоты. «А все старая Антиповна; пошли да пошли жениху грамотку. Все равно ничего не вышло путного, а каша такая заварилась, что навряд ли и расхлебаешь», – мелькало в голове Семена Иоаникиевича.
Понятна поэтому была его радость, когда Касьян доложил ему утром, что Яков вернулся из Москвы цел и невредим.
– Позвать его скорей ко мне! – распорядился Строганов.
Через несколько минут Яков был уже в его горнице.
– Ну что и как? – спросил он посланца. – Передал грамотку?
– Некому было, Семен Аникич, – отвечал Яков, – ни в Москве, ни в Александровской слободе видом не видать, слыхом не слыхать бояр Обносковых. Приказали оба, и отец и сын, долго жить… И вспоминать-то об них надо тоже с опаскою…
– Так, так, слышал я…
– Слышал?
– Да тут гость был, рассказывал, будто казнили их… Да я думал, сбрехал, мол…
– Никак нет… Правду тебе, Семен Аникич, гость говорил истинную.
– Искал их на Москве-то спервоначалу? – спросил Строганов.
– И поискал, Семен Аникич, да и слава те, Господи, такую бы беду нажил и себе и тебе на голову… Не миновать бы мне застенка да Малютиных рук…
– Как же ты узнал-то обо всем?
– Послал мне Бог на мою сиротскую долю доброго человека, он мне и поведал, да и сказал, чтобы я имени не упоминал лиходеев, коли хочу, чтобы голова моя на плечах осталася… Я так и сделал. Поглядел денек на Москву, съездил в Неволю…
– Это что же такое? – спросил Семен Иоаникиевич.
– А где царь живет, Александровская слобода так прозывается.
– А царя видел?
– Видел, натерпелся страху…
– Что так?
– Страшный такой, весь черный, как монах, а глаза, как уголья, горят…
– И слуг царских видел? Как их там…
– Опричников?
– Да.
– Видел, тоже, как монахи, в черном.
– Грамоту-то, значит, назад привез?
– Нет, Семен Аникич, разорвал ее – от греха, по совету того же доброго человека… Не ровен час, говорит, признают, что у тебя грамотка к Обносковым и сам пропадешь, и накликаешь беду на голову пославшего ее с тобой…
– Так, так! Это правильно!
– Уж прости меня, Семен Аникич, коли не так сделал, как надобно. Больно напуган был…
Яков низко поклонился старику Строганову.
– Чего там прощать, благодарить мне тебя нужно за службу молодецкую. Я сам тут натерпелся страху за тебя и за себя, опасаючись, как бы не попался с грамоткой, а ты молодцом все дело обделал, и себя и меня спас. Спасибо… Большое спасибо. Казны-то хватило?
– Вдосталь, Семен Аникич.
– Ну все едино, что осталось – твое, а это тебе еще за службу верную…
И Семен Иоаникиевич отпер один из шкафов, вынул мешочек с деньгами и подал его Якову.
– За что жалуешь? И так много довольны твоими милостями, – взял мешок и, спрятав его за пазуху, низко поклонился Яков.
– Ничего, пригодится тебе детишкам на молочишко. Не век тебе бобылем быть, пора и в закон вступить, благо невесту себе подыскал, кралю писаную…
– Невесту! – удивленно воззрился на него Яков.
– Что ты на меня уставился, точно сам не знаешь?.. Поведала Домаша свою тайну Аксюше, а Аксюша мне…
– И ты, Семен Аникич?.. – дрогнувшим голосом спросил Яков.
– Я что? Я сказал, коли вернется жив-здоров, так с Богом, веселым пирком да за свадебку… У нас ведь тоже без тебя свадьба затеялась, за Ермака Аксюшу сговорили…
– Слышал я, слышал…
– От кого? – тревожно спросил Семен Иоаникиевич.
У него мелькнула мысль, что Яков слышал это в Перми.
– Да как приехал, наши молодцы мне сказывали… В поход он ушел, Ермак-то Тимофеевич… А тебя, Семен Аникич, уж как мне и благодарить, не знаю…
Яков опустился на колени и поклонился ему в ноги.
– Что ты, что ты! – подскочил к нему старик Строганов, успокоенный его ответом относительно того, где он слышал о сговоре Ермака с Ксенией, – Богу так кланяйся, а не людям…
– Вместо отца ты мне, Семен Аникич, – встал с колен растроганный Яков.
– А коли вместо отца, дай я обниму тебя… Утешил ты старика своими вестями.
Семен Иоаникиевич обнял и трижды поцеловал Якова. Тот ушел от него, положительно не чувствуя под собою ног от радости.
– Недаром я Домаше обновы да гостинцы привез московские, да такие, что у нее глаза разбегутся… Молодец, девка, без меня здесь дело оборудовала… Как бы повидаться с ней?
Но это был для него положительно день сплошных удач. Не успел он вернуться в избу, как за ним прибежала посланная из светлицы с наказом явиться к Ксении Яковлевне. Он не заставил себя долго ждать и через каких-нибудь четверть часа входил в светлицу с балалайкой в руке.
Он думал застать Ксению Яковлевну и Домашу в рукодельной, но их там не было. Сидевшая на своем обычном месте Антиповна приветливо ответила на его поклон, поклонились ему с улыбками и сенные девушки, сидевшие за пяльцами.
Яков остановился в недоумении посреди горницы и, обведя всех вопросительным взглядом, остановил его на Антиповне.
– Пройди, добрый молодец, в следующую горницу. Там Ксения Яковлевна, – сказала старуха.
Яков быстро воспользовался этим разрешением.
Во второй горнице он застал, кроме Ксении Яковлевны, и Домашу.
Свидание было сдержанным в присутствии третьего лица, но нежным. Яков попросил дозволения принести привезенные им из Москвы подарки. Разрешение ему, конечно, дали с радостью.
Подарки действительно были такие, что не только у Домаши, но и у Ксении Яковлевны разбежались глаза.
– Прости меня, Яшенька, я о тебе дурно думала… – вырвалось у Домаши.
Яков только посмотрел на нее любовно-укоризненно.
В тот же день Домаша повела его к своей матери. И Мариула благословила их.
Со следующего дня Ксения Яковлевна ежедневно звала в рукодельную Якова, где по ее приказу сенные девушки в песнях величали его и Домашу, как жениха и невесту. Запевалой была невеста. Голос ее звучал особенно чисто и звонко.
Ухарски весело играл и Яков на своей балалайке. Хорош он был и прежде, но теперь казалось, что он вкладывает в свой незатейливый инструмент всю бушевавшую в его сердце любовь и страсть.
И Ксения Яковлевна, и Домаша с восторгом слушали его.