XX. Крайнее средство
Казаки во главе с Ермаком Тимофеевичем вошли в опустевший поселок, и первое, что бросилось им в глаза, был труп убитого ночью татарина.
– Зарыть на задах… – отдал приказ Ермак.
Несколько казаков с заступами отделились от толпы для исполнения приказания атамана, но раньше их у окоченевшего трупа, лежавшего навзничь, очутилась Мариула.
– Это постылый мой! Он, он! – кричала она.
– Муж? – спросили в один голос казаки.
– Он самый.
– Мы его еще вчера прикончили, – заметил один из казаков.
Мариула спокойно отошла в сторону и также спокойно смотрела, как раздели ее мужа донага и поволокли за ноги за поселок, где и зарыли в наскоро вырытую яму.
– Куда же нам девать бабу? – спросили Ермака Тимофеевича, уже входившего в свою избу.
– Да приютить ее пока в какой ни на есть избе, я доложу о ней Семену Иоаникиевичу… Он ее, наверно, возьмет в свой двор.
Но давать приюта ей и не пришлось. Она села на завалинке одной из крайних изб поселка, некоторое время созерцательно смотрела вдаль и затем, прислонившись к стенке избы, заснула. Ее и не тревожили.
Ермак Тимофеевич между тем, несколько передохнув от дальней дороги, отправился в хоромы к Строгановым и прямо прошел в горницу Семена Иоаникиевича.
Старик Строганов сидел за столом в глубокой задумчивости. Он только что возвратился из опочивальни племянницы, около которой провел добрых полчаса. Девушке, на его взгляд, действительно сильно недужилось. Она лежала почти без движения и говорила слабым голосом. Осунувшееся бледное лицо довершало эту печальную картину.
– Поила ты ее чем-нибудь, Антиповна? – шепотом спросил Семен Иоаникиевич няньку.
– Поила, батюшка Семен Аникич, поила и липовым цветом, и малиной, хоть бы что, испарины и той нет…
– Что за притча такая! – печально покачал головой Строганов. – Придется Ермаку поклониться.
– Твоя хозяйская власть, – недовольно сказала Антиповна.
– Что же иначе поделаешь…
– Твоя воля, говорю, батюшка Семен Аникич, – повторила старуха.
На губах лежавшей с закрытыми глазами больной промелькнула при этом довольная улыбка. Она открыла глаза и посмотрела на сидевшего у изголовья дядю.
– Что, Аксюшенька, что, моя касаточка?.. Что с тобой?
– И сама не знаю, дядя, что такое попритчилось. Головой не могу пошевелить, – ответила больная.
Она хотела было повернуться в сторону Семена Иоаникиевича, но тот остановил ее:
– А ты, коли не можешь, и не двигайся… Лежи себе…
Больная осталась в прежней позе.
– Вот что, касаточка, надо тебя показать знахарю…
– Твоя воля, дядюшка, – прошептала Ксения Яковлевна.
– Берется тут один молодец помочь тебе, говорит, что знает всякие наговоры и травы целебные… Може, и хвастает, може, и правду говорит… Хочу попытать. Как ты думаешь?..
– Кто он? Откуда? – спросила больная.
– Здешний, наш… Ермак Тимофеевич. Видела, чай…
– Видела, – чуть слышно, скорее движением губ, нежели голосом, сказала больная.
Она сделала над собою неимоверное усилие, чтобы побороть охватившее ее волнение.
– Он самый и есть… Так позвать его?..
– Твоя воля, дядюшка…
Ксения Яковлевна снова закрыла глаза.
Старик Строганов любовно посмотрел на лежавшую с закрытыми глазами девушку и неслышными шагами вышел из опочивальни.
Вернувшись в свою горницу, он сел за стол и глубоко задумался. «Ну как не осилить и Ермаку болести-то?.. Умрет она, – неслось в его голове, и при этой роковой мысли холодный пот выступил на его лбу. Да неужели Господь посетит таким несчастием! Смилуйся, Боже мой, смилуйся!»
И старик горячо молился Богу об исцелении своей любимицы. В этом состоянии и застал его вошедший в горницу Ермак Тимофеевич. Старик радостно встретил его, во-первых, как спасителя от дерзких хищников, а во-вторых, как человека, на которого возлагал последнюю надежду в исцелении больной племянницы.
– Ну что, чай, молодцы твои с нехристями управились? – спросил Семен Иоаникиевич.
– Ничего себе, будут помнить, поганые, – ответил Ермак. – Почитай, половину на месте положили.
– А из наших молодцов никто не убит?
– Нет, слава те Христу, двоих маленько поцарапали, да и те на ногах назад пришли…
– Слава тебе, Господи!..
Старик Строганов истово перекрестился на висевшую в углу икону. Ермак Тимофеевич последовал его примеру.
– Оказия тут только случилась… – сказал Ермак.
– Что такое?
– Бабу мы в полон взяли.
– Бабу?
– Да!..
И Ермак Тимофеевич подробно рассказал Семену Иоаникиевичу все, что уже известно читателям о захвате на месте битвы женщины, которая назвалась Пимой и Мариулой.
– Кто же она такая?
– Да говорит, что была еще в детстве вместе с отцом в полон угнана погаными, в жены ее насильно взял один и почти тридцать лет прожила она за Каменным поясом… По видимости, цыганка, но по-нашему говорит…
– А муж ее где?
– Убит… Это тот самый и был, который хотел поджечь хворост под острогом, да я подоспел и схватил его за шиворот…
– Он был уже около острога?.. – с любопытством спросил Строганов.
– Да. Один был подослан, остальные версты за две в лощине скрывались. Как только бы острог загорелся, они по этому знаку двинулись бы на усадьбу… Мне под ножом все это татарин и рассказал… Мы его прикончили и двинулись на нехристей. Случай спас…
– Действительно, Божий перст…
– Никогда я не выхожу к ночи из избы, а тут что-то потянуло…
Ермак Тимофеевич, конечно, не сказал, что именно потянуло его в эту ночь к хоромам Строгановых.
– А где же ваша полонянка? – спросил Семен Иоаникиевич.
– Да в поселке у нас пока.
– Пришли ее во двор, место найдется и работу дадим. Я прикажу…
– Это ладней будет, а то на что нам, в казацком быту, да баба, – сказал Ермак.
Наступило молчание. Ермак Тимофеевич приподнялся было с лавки, но Семен Иоаникиевич остановил его:
– Постой, Ермак Тимофеевич, дело у меня к тебе есть…
– Твой слуга, Семен Аникич… Что прикажешь?
– Просить тебя хочу.
– Это все едино… Что такое?
– Да насчет племянницы…
– Все недужится?
– Совсем извелась девка… Ни Антиповна, ни я ума не приложим, что с нею приключилось.
– Огневица, может?
– Нет, не горит и зноба нет.
– Что же с ней?..
– Не знаем! Сегодня и не вставала с постели. Лежит…
– Слаба?
– Слабехонька. Головы от изголовья поднять не под силу.
– Ишь как хворь-то осилила, – сказал Ермак Тимофеевич, с трудом удерживаясь скрыть готовую появиться на его губах улыбку.
– Извелась, совсем извелась девка.
– Жаль, жаль.
– Жалеть-то мало, а ты помоги, Ермак Тимофеевич.
– Поглядеть надо больную-то, – задумчиво произнес он и с тревогой посмотрел на Семена Иоаникиевича.
– Вестимо, незаглазно же пользовать… Можно и сейчас подойти к ней.
– Погоди, Семен Аникич, торопиться некуда.
– Так сам, чай, знаешь пословицу: поспешишь – людей насмешишь.
– Ну, как знаешь…
– Я пойду подумаю, травок отберу подходящих и через час приду сюда, тогда веди меня к больной. Да и ее приготовить надо, а сразу-то испугается, может худо быть…
– Да она уже про то, что позову я тебя, ведает. Уж ты помоги, Ермак Тимофеевич. Век не забуду.
Старик Строганов встал и поклонился в ноги Ермаку Тимофеевичу. Тот вскочил:
– И что ты, Семен Аникич, кланяешься, себя утруждаешь! Я и без того рад помочь твоей беде, люблю тебя душой, люблю и почитаю вместо отца.
– На этом спасибо. И ты мне, молодец, полюбился.
– Благодарствую, Семен Аникич.
– Не на чем, от души говорю, от сердца.
– То-то и дорого… А пока прощенья просим.
Ермак Тимофеевич встал и низко поклонился Семену Иоаникиевичу.
– Через час буду.
Ермак вышел из горницы Строганова. Голова его горела. Он нарочно сослался на необходимость подготовки для начала лечения девушки, которую исцелит – он понимал это – одно его присутствие. Но надо было отдалить минуту свидания, чтобы набраться для этого сил.
Ермак быстро дошел до поселка, прошел его весь взад и вперед, на ходу отдал приказание отвести полоненную казаками женщину во двор усадьбы и сдать на руки ключнице, вошел в свою избу, вынул из укладки мешок с засохшей травой, взял один из таких пучков наудачу, сунул в чистый холщовый мешочек и положил в карман. Затем сел на лавку, посидел с полчаса и пошел в строгановские хоромы.