XVI. Внезапная мысль
Простившись с Яшкой, Домаша через несколько минут снова уже сидела в рукодельной за своими пяльцами. Подруги, посвященные в тайну ее отношений с отъезжающим в далекий путь Яковом, очень хорошо понимали причину ее двукратного отсутствия из светлицы и истолковали его только в том смысле, что она бегала проститься со своим дружком. Вопросов они ей не задавали и лишь исподтишка пристально поглядывали на нее, стараясь по лицу прочесть о впечатлении, произведенном разлукой с милым.
Но на этом лице они не прочитали ничего. Девушка была горда и скрытна. Никаким чувствам она не позволяла вырываться наружу.
– Экая бесчувственная! – решили те.
Антиповны не было в рукодельной. Ее старческий голос доносился из соседней комнаты – она рассказывала сказку за сказкой рассеянно слушавшей ее Ксении Яковлевне.
– Довольно, няня, – сказала та, когда старуха окончила сказку о добром ласковом витязе и распрекрасной царевне, приключения которых благополучно окончились свадьбой. Антиповна там была, «мед пила, по усам текло, а в рот не попадало». – Уж и расскажешь ты, чего и быть не могло… Где у тебя усы-то?
– А это, светик мой Ксюшенька, уж такая присказка, из нее, как из песни, слова не выкинешь…
– Позови-ка ко мне Домашу, – сказала Ксения Яковлевна. – Да и пора девушкам кончить работу, пусть погуляют…
– Кончить такую рань? Что ты, касаточка. За летний день они еще много наработают.
– Чего там, успеют… Пусть погуляют.
– Твоя хозяйская воля, – недовольно отвечала старуха, – только это не годится, чтобы они шалберничали. И так управы с ними нет, с озорными.
– Молоды они, нянюшка.
– Что же, что молоды, не сорви же головам быть, коли молоды. Да и спешно теперь у нас…
– Какая спешка?
– Известно, спешка. Надо тебе приданое готовить. Не ровен час, жених приедет, тебя на Москву отправлять надо. Ох, мало у нас наготовлено…
– Ты опять за свое, няня! – с укором сказала Ксения Яковлевна.
– Что за свое? Известно, вся хворь твоя от этого, замуж тебе пора, вот те и сказ, так я и доложила Семену Аникичу… Он, дай ему Бог здоровья, меня, старуху, послушался, слышь, гонца послал в Москву с грамоткой…
– Знаю, знаю, что это твое дело, – с еще большим упреком в голосе произнесла Ксения Яковлевна.
– Известно, мое, я и не отказываюсь. Для твоей же пользы постаралася. Думаешь, легко моему сердцу, что ты на глазах моих изводишься?..
– Так помочь этим думаешь? – со вздохом спросила девушка.
– Известно, помочь… А то что же? – воззрилась на нее Антиповна.
– Ничего, я так…
– Ой, Ксюша, Ксюша, таишь ты что-то от своей старой няньки… Грех тебе…
– Что ты, что ты, нянюшка, ничего не таю я, это тебе так показалося.
– Ох, таишь, Ксюшенька, говорит мне мое сердце-вещун. Всю правду-матушку выкладывай…
Старуха остановилась и пытливо посмотрела в глаза питомице. Та выдержала этот взгляд.
Антиповна пошла из горницы, качая укоризненно головой и ворча себе под нос:
– Домашка, чай, все что ни на есть начистоту выкладывает… Попытать разве девку, да не скажет, кремень…
Она вышла в рукодельную, освободила, согласно желанию Ксении Яковлевны, от работы сенных девушек, радостно повскакавших из-за пяльц, и обратилась к Домаше:
– А ты, егоза, иди к хозяйке…
Домаша это сделала бы и без зову, хотя ей была тяжела предстоящая беседа с Ксенией Яковлевной. Она ничем не могла утешить ее и даже, как ей в то время казалось, потеряла возможность исполнить ее поручение. Сердце ее томительно сжималось. «Как-то примет она эту неудачу?» Домаша поспешила к ожидавшей ее Ксении Яковлевне.
Она застала ее сидящей на скамье с опущенной головой. Последняя беседа с нянькой, где девушка должна была ломать себя, чтобы не выдать свою тайну, донельзя утомила ее. Она прислонилась спиною к стене, у которой стояла, в полном изнеможении, с закрытыми глазами.
Домаша испугалась.
– Что с тобой, голубушка, Ксения Яковлевна? – воскликнула она, подошедши к лавке.
Та встрепенулась и открыла глаза.
– Ах, Домаша, это ты…
– Я-то, я, а с тобой что же это, моя касаточка? Знать, расстроила тебя Антиповна.
– Нет, не то, Домаша. Начала она опять меня пытать женихом своим да свадьбою…
– Ишь, старая, сделала дело, уж и молчала бы, – заметила Домаша.
– Уехал Яшка? – спросила Ксения Яковлевна.
– Уехал уж теперь, наверное. С час, как я его видела, сказал, что сейчас же едет…
– А-а-а… – протянула Строганова.
– Только вот что, голубушка, Ксения Яковлевна, посылала я его к Ермаку-то… Только незадача вышла…
– Посылала?.. Ну что?.. Говори прямо… Не бойся.
– Да что? Ничего…
– И не думает он обо мне, и в мыслях не имеет? – вздохнула Ксения Яковлевна.
– Не то, голубушка, не то…
– А что же?
– Запропастился он куда-то из поселка… Не нашел его Яшка. Весь поселок избегал, есаула встретил, Ивана Ивановича, так тот сказал ему, что ушел-де атаман неведомо куда… Так и не мог Яшка повидаться с ним. В том и незадача…
– Значит, не судьба, – грустно улыбнулась Строганова.
– Нет, я что ни на есть, да придумаю.
– Не надо, брось, говорю… – настойчиво повторила Ксения Яковлевна.
В голосе ее послышались раздражительные ноты.
– Хорошо, хорошо, не надо так не надо, – ответила Домаша.
– Расскажи лучше, как ты со своим простилася…
– Наше прощание недолго было.
– Плакала?
– Нужда была плакать… Глаза, чай, свои, некупленные, – делано спокойно заявила Домаша.
– Какая же ты бесчувственная! А он что, чай, не рад, что и послали?..
– Говорил, что неволей едет, да врет. Чай, самому в Москве погулять лестно…
– Что же он говорил-то?
– Да ничего, обещал гостинцев да обнов привезти…
– А о свадьбе?
– Приеду, говорит, поклонюсь Семену Аникичу, за заслугу мою, что гонцом в Москву ездил. Может, Бог даст, и смилуется…
– Конечно же, я и сама попрошу за вас дядю. Он мне не откажет, все сделает.
– На этом благодарствую, Ксения Яковлевна.
Обе девушки встали, прошлись по горнице и подошли к тому самому окну, около которого обыкновенно стояла Ксения Яковлевна. Их внимание привлекло необыкновенное оживление, царившее в поселке. Все население его высыпало на улицу, собралось в одно место и о чем-то горячо рассуждало.
Толпа разделилась вскоре на две равные половины: одни двинулись из поселка, а остальные стали расходиться по домам.
– Что бы это значило? – задала вопрос Ксения Яковлевна.
– Уж не знаю, что у них там деется, – отвечала Домаша.
Она продолжала стоять у окна, хотя поселок принял уже свой обычный вид, только дальше в степи виднелась удалявшаяся группа людей.
– Глянь, Домаша, это он! – вдруг воскликнула Ксения Яковлевна, указав на бежавшего во весь опор по поселку мужчину.
– И впрямь он, Ермак! – согласилась Домаша. – Куда это он?
На глазах девушек Ермаку Тимофеевичу подвели лошадь, он вскочил на нее и помчался вслед удаляющейся толпе.
– Они не в поход ли собрались? – сообразила Домаша.
– Что ты!.. Ужели? – упавшим голосом произнесла Ксения Яковлевна.
– Надо быть, так…
Обе девушки замолчали. Ксения Яковлевна продолжала смотреть в ту сторону, куда скрылся на коне Ермак.
Прошло более получаса. Вдруг на горизонте появилась фигура всадника.
– Смотри, это он! Он возвращается… – с волнением произнесла Строганова и стала неотводно смотреть на приближавшуюся фигуру всадника.
Вот Ермак – теперь было ясно, что это он, – подъехал к своей избе и, спрыгнув с коня, исчез в ней. Лошадь побежала по поселку одна.
– А вот что я задумала! – быстро сказала Домаша, и не успела Ксения Яковлевна оглянуться, как та быстро выскочила из горницы.
Мы знаем, что через какие-то четверть часа она уже была в избе Ермака Тимофеевича.