X. В поход
Наступило первое сентября 1581 года. Протекавшая верстах в двух от хором Строгановых и новой стройки Ермаковой вольницы река Чусовая пестрела множеством челнов, мерно покачивавшихся на ее мутных водах.
– Точно Волга-матушка, – толковали собравшиеся на берегу реки казаки.
– Скажешь тоже, Волга… Тех же щей, да пожиже влей, – слышалось замечание.
Но вот все стихло. Головы огромной, но стройной толпы обнажились. Перед устроенным на берегу временным иконостасом с множеством икон, принесенных из церкви и из хором Строгановых, появился в полном облачении отец Петр с диаконом и стал служить торжественный напутственный молебен.
Отряд Ермака Тимофеевича, числом 840 человек, благоговейно внимал молитвам и песнопениям.
За отрядом стояли люди строгановские, а впереди Иван Кольцо и Ермак Тимофеевич рядом со своей невестой Ксенией Яковлевной, окруженной сенными девушками с Домашей во главе. Тут же в первых рядах стояли Семен Иоаникиевич Строганов с племянниками.
Гулко среди невозмутимой тишины раздавались богослужебные возгласы и молитвословия, дым кадильный тихо струился в воздухе, а яркое солнце приветливо играло в дорогих окладах икон и блестящих ризах священнослужителей.
Вот огромная толпа истово крестится… Вот она как один человек опускается на колени… Картина величественная и поразительная!
Молебен окончен, водосвятие совершено, отец Петр окропил святою водою каждого из воинов, длинной лентой в образцовом порядке прошедших мимо него и целовавших крест. Последними к нему приложились Строгановы и их люди, собравшиеся проводить посельщиков в далекий поход, в глушь сибирскую.
По распоряжению Ермака Тимофеевича, когда все приложились к кресту и отцом Петром были освящены колыхавшиеся на водной поверхности реки челны казацкие, был собран круг. Ермак подошел к людям, снял шапку и трижды низко поклонился им в пояс.
– Знаете ли, добрые молодцы, что ноне новый год… Поздравляю вас с ним, ребятушки. Дай бог в новый год да в добрый час дело начать новое, дело доброе, великое… Виноваты мы много перед батюшкой-царем нашим, так искупим же свои перед ним вины послугою… Идем мы все с поход волею, неволить народ не хочу, кто хошь иди, кто хошь оставайся… Выходи, кто не со мною.
Ермак Тимофеевич смолк и орлиным взглядом обвел толпу. Ни один человек не тронулся с места.
– Все с тобой, атаман! – пронеслось по толпе.
– Чур, казак, назад не пятиться, не воротиться… Знаете пословицу? – продолжал Ермак Тимофеевич. – Житье будет в походе не то, что на Волге али в поселке здесь, житье трудное, походное… Идем не на разбой, а на святое дело, а потому слушаться моих приказаний, не пьянствовать, не безобразничать… Уговор лучше денег, провинившегося не пощажу… говорю заранее… Согласны? Идите! А не согласны – на печи лежите…
Он снова остановился и снова вопросительно зорким взглядом поглядывал на толпу.
– Согласны, согласны!.. – раскатилось по толпе.
– Коли согласны, так объявляю поход, а куда, о том скажет нам Семен Аникич Строганов.
Жестом руки Ермак Тимофеевич указал на старика Строганова, стоявшего несколько позади него. Семен Иоаникиевич выступил вперед.
– Идите, братцы, с миром, очистите землю сибирскую и выгоните безбожника салтана Кучума, – громко напутствовал он ратников.
Радостный возглас толпы был ему ответом.
– Иди, сажай людей в челны… – сказал Ермак Тимофеевич Ивану Кольцу. – Мы сядем с тобой в передний челн.
– Ладно, атаман! – ответил есаул и повел людей к реке.
Ермак остался с провожавшими его Строгановыми и их людьми. Несколько минут он молчал. Торжественным было это молчание. Наконец он заговорил:
– Простите меня, грешного, коли кого изобидел из вас ненароком, – поклонился он в пояс сперва людям Строгановых.
– Николи никого не обидел, что ты, бог с тобой, – ответили они, – а коли ненароком, так Бог простит…
– Простите и вы, отец мой названный и братцы мои названые, прости, моя невеста обрученная… Не лишите меня молитв ваших, особливо ты, чистая девушка…
Голос Ермака дрогнул, и он умолк.
Первым подошел к нему Семен Иоаникиевич Строганов, благословил его небольшим образком на серебряной цепочке, который и надел ему на шею. Они обнялись и трижды крепко расцеловались.
За стариком пришла очередь Максиму Яковлевичу, а за ним Никите Григорьевичу Строгановым. Оба со слезами на глазах простились с Ермаком Тимофеевичем.
Ксения Яковлевна стояла бледная, опершись на руку преданной Домаши. К ней, простившись с ее дядей и братьями, подошел сам Ермак Тимофеевич.
– Прости, невеста моя обрученная, прости, моя лапушка, молись за меня… Как за стеной каменной буду я за твоими молитвами девичьими… Не горюй, не кручинься, вернется, бог даст, твой Ермак цел и невредим и будет продолжать любить тебя, как теперь любит больше жизни своей. Прости мое сердце…
Девушка с рыданиями бросилась на шею Ермаку Тимофеевичу. Из глаз его тоже полились слезы.
Эти слезы обоих слились в их горячих поцелуях. Они на мгновение замерли.
Ермак опомнился первый. Он тихо освободился от объятий невесты, тряхнул головой и проговорил:
– Прощай, моя лапушка, прощай, мое сердце… До свидания!.. – и быстро зашагал к реке.
Ксения Яковлевна без чувств упала на руки сенных девушек. Они бережно повели ее в хоромы, сопровождаемые Антиповной.
Семен Иоаникиевич Строганов с племянниками и людьми остались на берегу смотреть, как усаживались в челны казаки.
Вот по данному Иваном Кольцом знаку весла мерно поднялись и челны один за другим медленно поплыли мимо берега, где стояли Строгановы и их люди. Когда последний челн исчез из виду на повороте реки, Семен Иоаникиевич с племянниками отправились домой. За ними последовали и их люди.
Придя в хоромы, старик Строганов прямо отправился в светлицу.
– Что Аксюша? – спросил он Антиповну.
– У себя, с Домашей беседует, – отвечала старуха.
– Здорова? – спросил Семен Иоаникиевич.
– Да ничего себе… Еще на дороге очнулась и пришла сюда на ногах… Кажись, ничего.
Строганов прошел в следующую горницу. Он застал девушек сидевшими на лавках и о чем-то беседующими.
Семен Иоаникиевич сел рядом с племянницей.
– Ну вот и проводили, теперь, Бог даст, не заметим и времени, как встречать придется, – сказал он.
– Ты думаешь, дядя, он скоро вернется? – дрогнувшим голосом спросила Ксения Яковлевна.
– Скоро не скоро, а очень долго ему там делать нечего, – отвечал старик Строганов.
– Ох, долго покажется мне это время! – вздохнула девушка, рукавом сорочки смахивая набежавшие слезы.
– А ты приданым займись, торопи своих девушек, наблюдай за ними, время-то за делом и пройдет незаметно, – посоветовал Семен Иоаникиевич. Не навек разлучились… Вернется с победой… Вот и радость тебе будет. Ее и жди.
– А как убьют его кочевники?
– Ну на это у них руки коротки… Покажет он им себя, что все врассыпную посыпятся… Спрячутся в свои норы, да и оттуда он их выгонит.
Старик Строганов говорил таким уверенным и спокойным тоном, что эти уверенность и спокойствие поневоле сообщались Ксении Яковлевне.
Семен Иоаникиевич, конечно, сам далеко не думал того, что говорил. Он хорошо понимал все опасности предпринятого Ермаком Тимофеевичем похода в сибирские дебри, но не молодой же девушке, любящей человека, отправившегося в этот опасный поход, говорить ему было всю горькую правду. Ее надо было утешить, ободрить. Он это и сделал.
Ксения Яковлевна успокоилась. Слезы больше не навертывались ей на глаза.
– А у меня, дядя, к тебе просьба будет, – сказала она.
– Что, моя радость?.. Все я для тебя сделаю, моя девочка.
– Когда Яков вернется? – начала она и остановилась, посмотрев на Домашу.
Та сперва вспыхнула, а потом побледнела.
– Яков, Яков… – медленно произнес Семен Иоаникиевич. – До Москвы-то теперь он, чай, доехал благополучно, все там узнает о смерти Обносковых и назад приедет.
– Вот тогда и дозволь ему жениться на Домаше.
– На Домаше?
– Да… Они любят друг друга.
– Что ж… Он парень хороший, красивый. И она тоже. Парочка будет хоть куда! – улыбнулся Семен Иоаникиевич.
– Так, значит, дозволяешь, дядя?
– Конечно же… Пусть с Богом поженятся, коли любят друг друга… Только что же это ты, Аксюша, все говоришь, а невеста ни полсловечка не вымолвит.
– На самом деле, Домаша, что ты молчишь, как истукан?.. – обратилась к ней Строганова.
– Благодарю тебя, Семен Аникич, за милость хозяйскую, да только едва ли это сбудется, – поклонилась ему в пояс сенная девушка.
– Почему же? – удивился старик.
– Еще когда он вернется и с какими мыслями… Мало ли что допрежь меж нами было, теперь, може, и иначе пойдет… Кто знает… Да и воротится ли… – ответила Домаша.
– Коли люба ты ему была, так чего же ему пятиться. Ты тоже красотой взяла. Совсем писаная.
Семен Иоаникиевич засмеялся.
– На Москве немало и получше меня найдется, – со вздохом сказала Домаша.
– О том не спорю, как не найтись, только к чему ты речь ведешь, девушка, в толк не возьму… В Москве ему не найти суженой, чтобы в нашу глушь поехала, – сказал старик Строганов.
– Полюбит, так и поедет, – заметила Домаша.
– Ну, московские не таковские! Успокой свое сердце, девушка. Приедет твой Яшка цел и невредим, окрутим мы вас, и заживете счастливо.
– Благодарствуй, Семен Аникич, на добром слове, – поклонилась ему Домаша.
– Только я хочу, чтобы свадьба моя с ихней в один день была, – сказала Ксения Яковлевна.
– Это уж вы меж собой столкуетесь… Не мне жениться-то, а Якову и Домаше, может, и раньше ты захочешь повенчать их и погулять на свадьбе весело.
– Нет, вместе лучше… Не так ли, Домаша? – спросила молодая Строганова.
– Твоя воля, Ксения Яковлевна.