XVII. Нежданная гостья
– Кажись, это ты, девушка? – как-то растерянно произнес Ермак.
– А ты ослеп, што ли, Ермак Тимофеевич! – задорно усмехнулась Домаша.
– Ослеп, говоришь… – с недоумением повторил Ермак.
– Вестимо, ослеп, коли людей не узнаешь. «Кажись, это ты, девушка?» – передразнила его она.
– Узнал я, как не узнать? Знаю, что Домашей звать. Только чудно мне все это…
– Что чудно-то?
– Да вот, что ты ко мне пожаловала, да в самый раз…
– Как – в раз? – воззрилась на него девушка.
– Да так, в раз, значит. Сам я тебя сейчас в мыслях держал…
– С чего бы это?
– Да с Яковом мы о тебе говорили…
– С Яковом? Когда?..
– Да часа с два, с три тому назад.
– Ах, окаянный, все наврал мне! – воскликнула Домаша.
– Он? Наврал?
– Вестимо, наврал, я его к тебе посылала по делу одному, а он мне невесть чего наговорил…
– Что же он сказал?
– Да сказал, что тебя в поселке нет и куда ты отлучился, никому не ведомо, а выходит, он с тобой беседовал.
– Он тебе правду сказал, девушка, – заметил Ермак.
– Как правду?
– Да так, в поселке меня, когда он искал, действительно не было, но встретились мы с ним на дороге… Да что же ты стоишь, девушка? Садись, гостья будешь.
– И то сяду, устала я, из хором что есть силы бежала. Увидали мы тебя с Ксенией Яковлевной в окошко, как ты в избу пошел, я сейчас же из светлицы во двор, а со двора сюда.
– Сама прибежала али послана? – спросил Ермак Тимофеевич, причем голос его дрогнул.
– Зачем послана? Сама припожаловала… Аль тебе это не любо? Кажись, я не из тех, кем молодцы бы брезгали.
– Несуразное что-то ты говоришь, девушка! – строго произнес Ермак.
– Да ты, видно, постник, – усмехнулась Домаша.
– Оставь это, девушка.
– Да ну тебя: смеюсь я, а ты и впрямь… Если с Яковом ты гуторил, может, он тебе поведал кое-что?..
– Поведал, девушка, поведал, для того я и повидать-то тебя хотел, а ты на помине легка и шасть в дверь… – радостно заговорил Ермак.
– Значит, ты знаешь беду нашу?
– Какую беду? – не понял Ермак, тоже присевший на лавку рядом с девушкой.
– Как же не беда, коли нашей молодой хозяюшке не по себе, все недужится… Извелась она вся, исстрадалась, а все по тебе, добрый молодец… Уж коли сказал тебе Яшка, так мне таить нечего…
Ермак Тимофеевич схватился за голову.
– А уж как мне тошно, девушка! – почти простонал он.
– Тебе-то с чего?
– Люблю я ее ведь больше жизни. Так люблю, девушка, что и рассказать не могу… Опостылела мне и потеха ратная, оттого я остался в поселке сиднем сидеть, когда товарищи ушли с ворогом биться, да и сама жизнь без нее опостылела.
– Вот они дела-то какие деются… – развела руками Домаша. – А Семен Аникич послал еще тут к жениху грамотку…
– Не получить жениху этой грамотки! – вспыхнул Ермак.
– Как не получить? Ведь Яшка с ней в Москву гонцом поехал…
– Ведомо мне это, девушка, только едет он туда теперь без грамотки…
– Как так?
– Да так, отдал он мне ее, эту грамотку…
– Отдал? – испуганно переспросила Домаша.
– Да, отдал, неволею отдал, а не то бы прирезал я его в овраге…
И Ермак Тимофеевич подробно передал Домаше все уже известное нашим читателям о встрече с Яковом в овраге.
– Куда же он теперь, шалый, помчится без грамотки? – спросила Домаша.
– А поехал куда глаза глядят. Пусть прогуляется, небось долго не задержится, вернется и скажет, что ограбили его лихие люди… Казна у него останется, вам же пригодится, а боярин Обносков хорош будет и без грамотки…
– Ахти, дела какие вы с Яковом затеяли… Страсть! Как же теперь? Сказать мне про то Ксении Яковлевне?
– Конечно, скажи. Ей, чай, тоже не была бы по сердцу посылка этой грамотки…
– Куда там по сердцу… Скажешь тоже…
– Вот видишь… Так поведай ей, что изорвал я грамотку в клочья и в овраге в землю втоптал… Не даст-де Ермак ее, кралечку, никому, дороже она ему жизни самой… Вот что!
– Это-то я ей поведаю, только что далее-то будет, неведомо…
– Неведомо, девушка, неведомо! – согласился Ермак Тимофеевич, поникнув головой.
– То-то и оно-то…
– Повидаться мне с ней надо бы, – робко сказал Ермак.
– Ну, это, кажись, Ермак Тимофеевич, несбыточно. Антиповна зорко глядит.
– Я, кажись, вздумал кое-что, – заметил Ермак Тимофеевич.
– Надумал?.. Что?
– И даже уж закинул словечко Семену Аникичу…
И Ермак Тимофеевич рассказал Домаше о своем разговоре со стариком Строгановым относительно помощи, которую он мог бы оказать Ксении Яковлевне своим знанием целебных трав.
– А ты и впрямь знахарь?
– Выучила меня одна старуха! – уклончиво отвечал Ермак.
– Тогда, молодец, пожалуй, можно будет дело и оборудовать. Надо сказать Ксении Яковлевне, чтобы она уж совсем хворой прикинулась. Семен Аникич, в крайности, и пошлет за тобой.
– Это ты умно надумала.
– А ты что же думал, Ермак Тимофеевич, что у девки голова на плечах зря болтается?
– У многих и зря, – улыбнулся Ермак.
– Только не у меня и не у Ксении Яковлевны, – возразила Домаша.
– Так оборудуй это, милая девушка, а я буду в ожидании.
– Не сумлевайся, оборудую. Одначе мне пора, ночь на дворе.
Домаша взглянула в окно. На дворе действительно сгущались летние сумерки.
– Иди с Богом, девушка…
– Прощения просим, Ермак Тимофеевич.
И Домаша быстро выскользнула из избы.
Ермак остался один. Он был счастлив, как может быть счастлив человек мгновеньями. Луч надежды как-то сразу изменил всю картину, только что рисовавшуюся ему в мрачных красках.
«Чему это я радуюсь, – остановил он самого себя. – Еще, кажись, ничего не видно, как все обладится. Да и обладится ли?»
Эта отрезвляющая мысль заставила Ермака глубоко задуматься. Ему стало душно в избе. Он вышел на улицу.
Кругом было все тихо. Сумерки сгущались все более и более.
В избах замелькали огоньки горящих лучин. Ермак Тимофеевич полной грудью вдохнул в себя прохладный воздух северной степи, невольно поднял голову кверху и посмотрел на темневшие вдали строгановские хоромы. В заветном окне трепетно мелькнул огонек.
Быть может, теперь Домаша уже передала своей молодой хозяюшке о беседе с ним. Сердце Ермака трепетно забилось. «Что-то будет? Что-то будет?»
Он долго прохаживался по поселку. Огни в нем гасли один за другим, погас и огонек в окне светлицы Ксении Яковлевны. Ночь окончательно спустилась на землю. Ермак медленно пошел от своей избы по направлению к хоромам – ему хотелось быть поближе к милой для него девушке. Он шел задумчиво и уже был почти у самого острога, когда до слуха его донесся подозрительный шорох.
Он поднял голову и обвел кругом себя внимательным взглядом.
Под высоким острогом, окружавшим двор Строгановых, было темнее, нежели в поле, но зоркий глаз Ермака Тимофеевича различил тотчас же копошащуюся там фигуру.
Он стал приглядываться.
Вдруг блеснул огонек. Кто-то, видимо, высекал огонь. В одно мгновенье, в несколько быстрых прыжков Ермак оказался около копошащейся фигуры и схватил за шиворот низкорослого татарина, наклонившегося над грудой натасканного им хвороста, который он намеревался поджечь. Неожиданное нападение окончательно ошеломило татарина.
– Бачка, бачка! – прохрипел он сдавленным шепотом.
Ермак, левой рукой крепко державший татарина за шиворот, другой выхватил висевший за поясом нож и приблизил его к горлу татарина. Тот окончательно замер.
Ермак повел его в поселок. Миновав свою избу, он постучал в окно соседней и приказал выскочившему казаку собрать людей…
– Поймал тут нечисть… Не один он, может, их много тут поблизости.
Казаки повыскочили из хат и вскоре окружили атамана, который передал им своего пленника.
Из расспросов перепуганного насмерть татарина действительно оказалось, что он был выслан вперед для того, чтобы поджечь острог Строгановых и дать этим сигнал остальным кочевникам, засевшим в ближайшем овраге и намеревавшимся напасть на усадьбу. Они видели уход казаков из поселка и думали, что ушли все, а потому и не ожидали сильного сопротивления.
Татарина связали веревками до решения его участи, а казаки по приказу Ермака вооружились и построились правильным отрядом.
– Бачка, бачка! – повторил лежавший татарин.
– А что же нам делать с этою падалью? – спросил Ермак.
Не успел еще он окончить эту фразу, как один из казаков подошел к связанному татарину и что есть сил полоснул его по горлу ножом. Тот даже не ахнул. Смерть была мгновенна.