Der Mann ohne Eigenschaften

Читала бесконечно долго, бросала, переключалась на другие книги, возвращалась опять. Порывалась бросить совсем и перестать мучиться, но останавливало то, что эта книга - предмет гордости австрийцев, хотелось разобраться, что же тут такого.
Понравилась политическая сатира. Книга начинается ею так бодро, что я даже думала, что передо мною второй "Швейк". "Какания" и "параллельная акция" - это прямо хорошо. Но сатирический запал автора замирает прямо тут, чтобы уже больше не вернуться.
Автор начинает фокусироваться на двух вещах. Первая - весьма достойные женские персонажи, с большой влиятельностью в обществе и головой на плечах, которые начинают вешаться на шею герою "без свойств". Какие-то влажные фантазии автора, который, что бы ни говорили, всегда хотя бы немого отождествляет себя со своим героем. В целом отношение автора к его героиням какое-то сексистское: несмотря на то, что герои весьма почтительно к ним относятся, признавая за ними интеллект и креативность, герой видит в них только пол, насмехается и соблазняет. А в конце первого тома герой воссоединяется с сестрой, которую не видел с детства, и тут начинаются самые мерзкие страницы романа. Вторая тема - это умничания всех без исключения персонажей. Это просто смехотворно. Любой диалог - это обмен возвышенными сентенциями об отстранённых понятиях (мораль, природа преступления) или какие-то обобщения о людях. При этом даже сами герои в следующем диалоге произносят сентенции с диаметрально противоположным значением, убедительно утверждая новую аксиому с таким чувством, как будто готов умереть за эту новую правду. Такая несусветная чушь. Тут можно или порезать всю книгу на остроумные цитаты на каждый день и на любую точку зрения, или просто начать игнорировать эти словесные поносы, потому что сколько можно. Но поскольку из этого состоит вся книга, помимо пункта 1, в целом она уваривается до довольно жалкого состояния.
В общем, я не поняла, что это. Как сатира - слабенько, автор практически забывает эту линию уже к середине. Как пародия на пустословие в возвышенном обществе - оно не стоило такого объёма. Как сюжет с ловеласом - просто омерзительно.

Своего рода введение

Неоднозначные впечатления остались после прочтения этой махины. Вроде и мало трех звезд, а четыре как-то рука не поднимается поставить, ведь не настолько мне понравился этот поток философских мыслей. Поэтому пусть будет, как будет. Вообще я поражаюсь людям, которые самозабвенно отдают много лет жизни одному труду, который еще неизвестно, оценят потом или нет. Как люди могут по 20 лет работать над одной книгой или фильмом?! Это ж какую веру нужно иметь в то, что делаешь! И видно, Музиль был уверен в своем романе, так как решил не только оставить работу советника и заняться литературой, но и не отвлекаться на другие литературные проекты и посвятить все время работе над романом «Человек без свойств».

Пишется книга в промежутке между Первой и Второй мировыми войнами, когда вовсю началась милитаризация экономики государств. Став союзником Германии в Первой мировой, Австро-Венгрия проигрывает в этой войне, а последующий кризис явился толчком к распаду государства. Многочисленные восстания и забастовки из-за голода, антиправительственные демонстрации, войны за территории в результате распада государства – все это не могло не найти отражения как в душах жителей страны, так, следовательно, и в литературе. А еще и отголоски конца века девятнадцатого не изгладились в памяти. И Музиль на все это обращает внимание, и это его беспокоит. «Век, сошедший тогда в могилу, - пишет он, - во второй своей половине не очень-то отличился. Он был умен в технике, коммерции и в научных исследованиях, но вне этих центров своей энергии он был тих и лжив, как болото». Как раз в начале двадцатого века рождается такое направление в литературе, как модернизм:

Вот что сказал Музиль.

Происходит все то же

Действие начинается в 1913 году в Вене. Австрийская интеллигенция берется за организацию задумки его сиятельства графа Лейнсдорфа: «выставить полновесность богатого успехами и заботами семидесятилетия в более выгодном свете, чем юбилей всего лишь тридцатилетний». То есть задача состоит в том, чтобы празднованием семидесятилетия вступления на престол Франца Иосифа затмить тридцатилетний юбилей правления императора Германии Вильгельма II. Все посиделки-обсуждалки проходят в салоне Диотимы, жены начальника отдела министерства иностранных дел и императорского дома Туцци, и по совместительству кузины главного героя. В рамках небольшого отступления выражу свою благодарность автору за то, что хотя бы героями роман не перегружен.

Итак, главный герой, он же человек без свойств – тридцатидвухлетний Ульрих. Он становится частым гостей в салоне своей кузины, а также (по протекции своего отца) секретарем графа Лейнсдорфа. В доме Туцци собирается множество неравнодушных. «Параллельная акция» (такое название получила инициатива Лейнсдорфа) обрастает множеством идей, которые повисают в воздухе и не реализовываются.

Если бы не эта акция, то роман рассыпался на множество разрозненных кусочков многослойных мыслей Музиля. А так есть место и повод, чтобы собрать героев и вложить им в уста мысли, обуревавшие автора на протяжении двадцати (а то и больше) лет. В этом и заключается суть второй, самой большой главы с вполне раскрывающим далеко не динамичный сюжет названием: «Происходит все то же».

Дальше...

В тысячелетнее царство

Единственное (за исключением отношений и попыток строить козни Рахили и Солимана, прислуги с претензиями, а также подруги юности Ульриха Клариссы – сумасшедшей жены художника), что более или менее вносит в роман какое-то разнообразие, а с другой стороны (лично для меня) является лишней деталью, которую выбросить жалко, а деть больше некуда – это введение в повествование истории душевнобольного убийцы женщин Моосбругера. На протяжении романа герои пытаются повлиять на судебный процесс и смягчить приговор (смертную казнь) преступника. А у автора появляется множество дополнительных тем для размышлений. Если честно, то мне совсем не понравилось, что в третьей части линия Клариссы пришла к Моосбругеру.

Ну, и куда же без темы инцеста?! В той же третьей части романа наш «человек без свойств» встречает свою сестру Агату. Эта героиня должна быть поистине положительна, ибо образ ее списан с жены Музиля. Агата врывается в повествование. Будучи второй раз замужем, она хочет развестись, подделывает завещание отца, пользуется успехом в параллельной акции, и даже несколько раз пытается покончить с собой.

Из опубликованного посмертно
То есть вместо заключения

После того, как Туцци прочел сочинения Арнгейма, он в них кое-что признавал, кое-что находил неверным, а иного не понимал, не понимал с тем уверенным спокойствием, которое предполагает, что это вина автора. Так вот та же ситуация у меня с Музилем.

Да, роман «Человек без свойств» - это сатира. Сатира на уже еле дышащую, готовую к развалу империю, но и сейчас она не потеряла актуальности:

Я не писала заранее о том, что в рецензии есть спойлеры, потому что это не так. В этой книги важен не сюжет. Он есть лишь как канва, не дающая развалиться философскому наполнению.

А теперь немного брюзжания.
Меня коробят фразы, смысла не несущие, вставленные ради красного словца. Вот что, скажите мне, подразумевал автор, когда писал это: от ее ноги на него веяло ограниченной вменяемостью? Видели когда-нибудь вменяемую ногу? Нет? А вот у Бонадеи нога вменяемая. И вот еще: она тщательно выбирала слова, сжигая на губах легкие благовония лексикона высшей бюрократии. Так что, если кто будет общаться с генералом, не забудьте благовония лексикона на губах пожечь.

Но это так, небольшое отступление. А в целом и общем, книга хороша, потому что умна (а, может, и заумна). Уж лучше я буду читать такие вещи, чем проходящую легкую литературу, не несущую смысла и не затрагивающую душу. Просто к этой книге нужно быть готовым. Ну, и любить пространные размышления и рассуждения.

Не уверена, что этот роман можно проспойлерить, но имейте в виду.

──────────────────
А был ли, собственно, сюжет? ─ Если и был, то он с легкостью уместился бы в названиях глав. Частично, он и правда там содержится.
А нужен ли был сюжет? ─ Пожалуй, автор мог обойтись и без него.
──────────────────

Не смею судить "Человека без свойств", ведь роман, безусловно, фундаментален и наполнен идеями. Могу лишь отметить, что Музиль сумел придерживаться одного темпа и стиля повествования на протяжении всех страниц романа.
Здесь я увидела (а скорее придумала себе) отражение привычной нам литературы. В этой "привычной нам литературе" автор из всего сонма человеческих мыслей отбирает только важные для сюжета, из-за чего мышление героев зачастую выглядит весьма примитивным и однобоким. Музиль, как будто наоборот, выливает на бумагу все содержимое человеческой души и даже больше. Именно поэтому выходит так, что сцена, которая могла произойти за пять минут, читается часами. А некоторые главы и вовсе состоят из размышлений, никак не привязываясь к пространственно-временным рамкам. Стиль этот весьма не просто осознать. Читателю будто нужно впихнуть в свою голову еще одного полноценного человека, при этом не переставая осознавать себя. И в зависимости от героя, повествующего и отражающего своё существо на страницы романа, читать его то проще, то сложнее, то легко, то мучительно. Более всего интересно следить за Моосбругером (почти так же занятно, как писать или произносить это самое "Моосбругер"). Он, так или иначе, часто упоминается в романе и предстает перед читателем серийным маньяком-убийцей. Вменяемость Моосбругера сомнительна и является причиной долгих споров (а также, косвенно, умудряется обличать некомпетентность местного правосудия). Здесь примечателен как сам персонаж, так и непреодолимая тяга к нему Ульриха и его окружения. Так, в раздумьях о "параллельной акции", сереющей на фоне внесюжетных размышлений, и периодических вспоминаниях о Моосбругере, перемежающихся со сценами любви, ревности и пр. проходит первый том. И даже умудряется ставить жирную спойлер сюжетную спойлер точку.

Второй том, благодаря появлению Агаты, сестры Ульриха, выглядит посвежее первого. Действия вокруг нее будто происходят живей и читаются, соответственно, проще. Агата - интересная особа, и заявляет об этом первым же своим появлением. Заинтересовав Ульриха и тем самым прочно засев на страницах второго тома, она становится важным собеседником своему брату. Обильные, ранее, монологи, перерастают в диалоги, более походящие на разговоры "сам с собой". Где-то здесь, подобно роману, рецензия моя оборвется...

"В книге Саймака, — сказал он, — замечательный сюжет, но вот написана она не так чтобы очень. Неплохо, конечно, но, поверь мне, есть лучше... — И есть книги, написанные замечательно, но сюжеты у них не очень. Иногда читай ради сюжета, Бобби. Не бери примера с книжных снобов, которые так не читают. А иногда читай ради слов, ради стиля. Не бери примера с любителей верняка, которые так не читают. Но когда найдешь книгу и с хорошим сюжетом и хорошим стилем, держись этой книги".
Стивен Кинг "Сердца в Атлантиде".
Так я выбираю книги для своего чтения: обращаю внимание либо на их язык, либо на сюжет, а если ни первое, ни другое меня не совсем устраивает, то могу читать их и ради определенного персонажа, который тем или иным образом вызывает мой интерес.
А этот роман, неоконченный, почти бессобытийный, бессюжетный, сперва оттолкнул меня своими чудовищными предложениями-змеями, похожими на фантастические инженерные конструкции, но по мере чтения затянул, вобрал в себя, и оторваться стало невозможно. И привлек меня в нем не язык, временами изумительный, а по большей части крайне сложный для восприятия, и не люди, существа, выписанные в общем-то малопривлекательно (Ульрих, которого всё, что он видел, заставляло задумываться, а слишком много думать он как-то побаивался и всё посмеивался, вместо того, чтобы посвятить себя жизни. Всезнайка-дилетант-демагог Арнгейм, Диотима с ее стремлением сделать себе из того, что она называла культурой, помощницу в своем нелегком общественном положении, Бонадея с ее «Ах, Ульрих», Лео Фишель, в чьем доме к факту существования национализма и расовой идеологии относятся так, как будто их и не существует). Меня привлекли идеи. Идеи, выраженные, быть может, слегка устарело, но не теряющие от этого своего интереса.
Разбалованная современной масс-культурой, ориентированной на упрощение и развлечение, а не работу ума, я с крайней сложностью и напряжением вчитывалась в эту книгу. Временами чрезмерная сатиричность автора и его акцентация на абсурдности того или иного деяния тоже дела не упрощала. Утомляла и излишняя дотошность при объяснении мысли. А выручали лишь подзабытая с университетского курса история философии да знание истории всеобщей.
Читая эту книгу, я ловила себя на мысли, что в ней говорится не об Австро-Венгрии начала века двадцатого, а о времени сегодняшнем, с теми же метаниями и терзаниями человека думающего, равнодушно-неравнодушного, с иронией и предостережением рассказывается о жизни "здесь и сейчас", о нас с вами.

.
И все же по прочтении этой книги меня не оставляло чувство чрезмерности и недостаточности. Чрезмерности идей, философствования и игры ума, антипатичных героев и неприятных поступков, недостаточности развития действия и моментов, вызывающих внутреннее согласие и удовольствие от прочитанного... Подобное сочетание превращает чтение книги в крайне затяжной и длительный процесс, при котором необходимы и даже обязательны перерывы: для обдумывания, для отдыха, для отвлечения.

«Не владею и не хочу владеть истиной.»

В возрасте до 20 и я как-то прошла между стеллажей городской библиотеки (уже взрослой). Обычно, я представляла, какая книга или автор мне нужны (обычно что-нибудь из школьной программы, для «просто почитать» дома книжек и толстых литературных журналов хватало, а бестселлеры все равно в библиотеке на полках не стояли).
В тот раз, проходя между стеллажей, я остановилась и провела пальцами по обрезу какой-то книги, ощутила острое сожаление, что эту книгу не смогу прочитать. Как будто она на иностранном языке или я уже что-то не пойму в ней. Как будто мне уже недоступны «какие-то взрослые» книжки.

Позже я старалась вспомнить, что это была за книга или автор, или хотя бы на какой букве стояла книга.
Я не могу вспомнить, но именно это ощущение «недоступности» книги мне удалось воссоздать на « Человеке без свойств».
Купив красивый том и ободрённая великолепными словами Ю.Нагибина (приведены на форзаце), заготовив закладку из блестящей обертки от пакетика чая (это удобно, брать для закладки подходящий предмет из ближнего окружения), я ... не прочитала книгу.
Я прочитала несколько небольших произведений по ходу движения. Начала и оставила на потом эссе Ю.Нагибина «Роберт Музиль и его роман».

Книга «Человек без свойств» по-своему интересна, в ней масса ярких наблюдений, которые раскавыченные могут быть темой отдельного разговора. Я не стала по ходу отмечать эти цитаты, надеясь на то, что память соберёт и выберет нужное, книга под рукой, да и в электронке по ключевым словам не трудно отыскивать нужное. Кстати, если ключевое слово не верно помнится, то есть память подводит, то это не нужная цитата (маленький лайфхак по чтению электронных книг).

Том Музиля помог воссоздать ощущение «не читаемой» книги.
На середине книги я останавливаюсь и вынуждена сказать, что книгу я не прочитала.
«Не дочитала» - это обещание вернуться, «не прочитала» - это не прочитала, в некотором роде обещание не цеплять цитаты из прочитанного объеме, в попытке отбить затраченное время.

Можно сказать, что это не рецензия, т.к. не приведены персонажи, не отмечены...
Отмечены. Бонадея рифмуется со словом «понадеялась».
Я понадеялась и не прочитала, сохраняя «дистанцию меж тем, что знаешь
и что выявляется».
Это рецензия, т.к. она выражает мой хм, рафтинг с Человеком без свойств.

* Милош Чеслав

Исторический контекст, сюжет и прочее этого романа - не так важны. Это, действительно, как и "Улисс", "роман идей". Но каких идей! Если собрать ключевые прозрения автора, вокруг которых аккуратно выстроен весь роман, получится примерно следующая, вполне законченная (вопреки незаконченности романа) картина, к которой автор маленькими шагами, медленно и осторожно, подводит вдумчивого читателя.

А именно, автору чудится, что наступит время, "и вот оно уже", когда на все человечество найдет некое новое состояние, Тысячелетнее Царство. Что боги еще никогда в истории не спускались на землю, а спускались только особенные люди, у которых "душа была ближе к пробуждению", и которые видели проблески этого второго состояния в реальности.

Но это Тысячелетнее Царство не способно прийти само по себе, а способно возникнуть лишь как продолжение индивидуальных и крайне концентрированных усилий людей, его приближающих, усилий, выводящих каждого человека за его собственные пределы, причем такое продолжение, в котором оттенок или звучание, вносимое каждым отдельным человеком в приближение грядущего, окажется постоянным, уникальным и незаменимым ничем. Это "второе состояние" будет как бы просвечивать через усилия по его приближению, вбирая в себя и все те области мышления, в которых и прежде выходил человек за пределы себя самого, в первую очередь, в математике как самой трудной области ума и в мистике как самой трудной области души.

Однако, чтобы хоть немного приблизить это все, сначала и прежде всего - по мысли автора - надо "собрать себя" в человека, который "живет точно" - так, чтобы труд жизни состоял из "так же, как из трех статей, из трех стихотворений или из трех действий, в которых личная продуктивность повышена до предела".

Таким образом, автор в конечном итоге ставит и решает вопрос, который давно уже не модно ставить и решать - вопрос о смысле существования человека. И если в "Улиссе" этот ответ музыкален, то в "Человеке без свойств" он, скорее, математичен. В любом случае, Джойс и Музиль в этой области значительно дополняют друг друга, и загадочные отсылки к Одиссее, сплошь и рядом встречающиеся к тексте романа, не случайны.

С первых же страниц читателю предстоит трудный выбор: определиться с жанром романа очень сложно, и поэтому он не подходит ни под один полностью, сочетая в себе сразу несколько не только основных и ключевых жизненных моментов, но и тех характерных черт, присущих разным видам литературных жанров. Наверняка многим ценителям литературы понравится произведение, однако вот мне удалось действительно задуматься хорошенько над тем, о чем говорится в книге.

Повествование ведется во времена двадцатого века (не так уж давно, если подумать, но и 1913 год явно не навевает хоть какие-либо воспоминания), в Австро-Венгрии. Этот роман можно бы было назвать историческим, так как в нем присутствуют нотки истории, однако главное место уделяется героям, которые слишком замкнуты и сосредоточены на себе. "Человек без свойств" больше становится философским, нежели чем каким-либо другим, и это обусловлено тем, что больше всего внимания уделяется именно внутренним, так сказать, "самокопаниям" героев, так сказать, анализу их поступков, и тем самым каждый раз пытаясь объяснить тот или иной поступок героя, автор оставляет за занавесом те или иные важные и ключевые моменты.

Интригой явилось то, что, благодаря исторической справке, стало известно, что роман закончен не полностью, и восстановить конец произведения не удалось - поэтому у читателя остается возможность "додумать" произведение за героя. примерить на себя его судьбу, и, честное слово, будь в этой книге чуть больше простых мыслей, она бы обязательно завоевала очень большую популярность. Стоит только предпринять попытку разделить ее на части, чтобы схематично и точно описать произведение, ни одна из частей не становится легче, чем общее произведение, поэтому, не увидев в этом смысл, я решила анализировать книгу целиком и полностью, оставляя роман как бы основным центром моего внимания.

Скажу точно, что книга не войдет в разряд моих любимых. Стоит только задуматься, как была действительно развита фантазия автора, потому что ему пришла в голову поистине хорошая идея того, как можно "закрутить" сюжет произведения - и все это разбивается на излишнюю схематичность романа, на желание автора убедить читателя в том, что главный герой определенно хочет чего-то добиться, однако не представляет, как. Он раз за разом анализирует свою жизнь, свои поступки и все же не находит того катализатора, который позволил бы дальше ему жить, руководствуясь собственными принципами. Для меня время прочтения действительно растянулось, и это шло явно не в бонус моей оценки этому произведению.

Наверняка, став старше, я вновь возьму в руки это произведение чуть с более сильным рвением, однако сейчас для меня остается тайной то, насколько сильно можно запутать роман, состоящий, в принципе, не из такого и большого количества действующих лиц и событий, которые происходили с этими лицами.

Создалось стойкое ощущение, что главный герой совершенно пуст - наверняка именно это и обозначало название романа, автор очень четко и ярко указал на то, что читатель столкнется с человеком, который никак не понимает своего истинного жизненного предназначения, однако активно ищет его. Есть такая работа, которая ассоциируется с беговой дорожкой - вроде бы и прикладываешь усилия, а с места не двигаешься. Ровно так и отношения между Ульрихом и Агатой, они вроде бы и сделали шаг вперед, а на самом деле остались на месте, потому что было абсолютно не понятно, что делать дальше.

Однако, несмотря на мое более негативное отношение к книге, чем положительное, мне удалось определить для себя мораль - все-таки, даже будучи начитанным и умным человеком, внутри необходимо иметь хоть какие-то принципы, которые помогут ориентироваться в жизни, пусть даже не хорошие, но они хоть как-то будут отличать нас от всех безликих, кто стоит лишь на месте.

Сразу пару слов об оценке. Три звезды – это не плохо и не хорошо, это нейтрально. К сожалению, я не смогла оценить роман в полной мере, поэтому и нейтральная оценка.
Философский роман… От таких словосочетаний мороз по коже продирает. Когда я открыла книгу и прочитала первую страницу, у меня возникло желание осторожно отложить данный роман, уползти в темную комнату и, обложившись стопками журнала Cosmopolitan, думать о том, какая же я глупая и неразумная. Но потом… Потом я поняла, что каждому свое и страдать совсем необязательно.
Далее идет нагромождение банальных мыслей
Как уже было замечено в рецензиях читателях, сюжет здесь играет далеко не главную роль. Он есть, но не проходит красной нитью через все произведение. Здесь он скорее как подтанцовка в дальнем углу сцены. На первый план выходят мысли, мысли и еще раз МЫСЛИ. И размышления. Сразу видно, что Музиль писал это произведение всю свою жизнь. Это как венец его жизни. Это как сама личность писателя, только облаченная в слова и фразы. Огромное количество идей и мыслей, которые завязаны в клубок и порой перекрывают друг друга. Их так много, что порой я забывала о чем шла речь на предыдущей странице. Каша в голове.
Герои во главе с Ульрихом выглядят отталкивающе. Ни один из них не вызывает положительных эмоций и участия к их судьбе. Для меня каждый выглядел как деревянная кукла, которая постоянно говорит, но ничего не делает. Персонажи говорят, философствуют, спорят, обсуждают, а в результате пшик. Ничего. Чаще всего только воздух сотрясают.
Отдельно хочется сказать об языке романа. Наверно, с точки зрения филологии он выглядит идеальным. Но все эти абзацы на две страницы, предложения по пять-шесть строчек… Слишком нагромождено.
При прочтении «Человека без свойств» на ум приходит сравнение с «Улиссом». Но «Улисс» произведение более структурированное и более понятное. Хотя бы для меня.
В общем, роман Роберта Музиля «Человек без свойств» такого толка: прочитал – гордись, прочитал и понял – можешь считать себя гением.

О чём на самом деле роман Роберта Музиля «Человек без свойств»? Ответить на этот вопрос непросто, и дело не в том, что он огромен — более полутора тысяч страниц; и не в том, что в нём какой-то запутанный сюжет: напротив, сюжет весьма линеен и однозначен. Дело в сложности самой философской ситуации того времени и того места — Австро-Венгерской империи начала ХХ века. Что ж, попробуем разобраться, в чём состоит философский нерв этого произведения.

В поисках верховной идеи

Но сначала, по традиции, кратко пройдёмся по сюжету романа. Суть в том, что в Германии задумали с помпой отметить предстоящее через пять лет, в 1918 году, 30-летие правления императора Вильгельма Второго. Когда об этом стало известно австрийцам, они, хотя и были национально и культурно близки немцам и даже выступали их союзниками в прошлых и будущих войнах, взревновали: ведь император Австро-Венгрии Франц-Иосиф в том же 1918 году отмечает гораздо более весомый юбилей — 70-летие правления!

Подумать только: жизнь большинства подданных империи началась при этом императоре и, возможно, при нём и закончится. Такое долгое правление — словно признак остановившегося времени, когда история, утомившись от предыдущих треволнений, решила дать себе передышку и позволить людям пожить своей жизнью, углубившись в частное. Так-то оно так, но возгордившимся немцам всё-таки следовало бы утереть нос, а для этого австрийское празднование должно затмить своим масштабом немецкое. Дело за малым — придумать, как отметить грандиозный юбилей, отметить так, чтобы показать всемирно-историческое значение юбилея и, через него, всей Австрийской империи.

Для этого создаётся особый комитет, который должен сначала придумать философскую идею торжества, получившего полукодовое название параллельной акции, а затем и воплотить его в жизнь. Казалось бы, в чём тут может возникнуть проблема, ведь в комитет должны войти выдающиеся люди Австрии (в том числе, по протекции, главный герой романа Ульрих), да и времени достаточно — впереди ещё пять лет. Но ничего не получается — идеи нет, есть только споры, разговоры и выяснение отношений. И даже привлечение широкой общественности не помогает — идей присылают много, но в них нет философской глубины, потому что каждый человек и каждое сообщество, присылающее идеи, говорит только о частном, но не об общем, не о всемирном.

Так почему же идея не придумывается? И может ли она вообще быть изобретена, учитывая сложившуюся к тому времени духовную ситуацию? В этом моменте большинство комментаторов романа останавливаются, ограничиваясь банальными сентенциями о «потерянном поколении» и скором наступлении Первой мировой войны, которая обессмыслила всю эту затею. Но эти сентенции ничего не объясняют без погружения в философскую глубину романа, очень фрагментарно изложенную, противоречивую и, скажем честно, достаточно смутную. Но, может, мы попробуем хотя бы приблизиться к решению этой задачи?

В поисках метафизического субъекта

Начнём, пожалуй, с того, что констатируем бесчисленные обращения героев романа к духу и его творческому наследию. Дух, видимо, служит здесь примерно тем же всемирно-историческим субъектом, каким для иных времён служил Бог. Но к началу ХХ века секуляризация зашла уже достаточно далеко, и Бог как таковой из философии истории героев Музиля практически выпал, будучи заменённым на более абстрактного и безличного духа. Более того, утверждается даже, что «самые осязаемые достижения человеческого ума появлялись чуть ли не только с тех пор, как он стал избегать встречаться с Богом». То есть ум становится по-настоящему продуктивным в мирском отношении тогда, когда отвергает Бога, обращаясь непосредственно к миру и устраняя в своих отношениях с миром каких-либо посредников. Тогда проблем быть не должно: уж в секуляризованную эпоху могучие умы этой эпохи должны придумать множество идей для параллельных акций!

Однако Музиль продолжает это рассуждение так: «Но мысль, одолевшая Его, говорила: «Что, если именно это небожественное есть не что иное, как современный путь к Богу?! У каждого времени был собственный, соответствовавший его сильнейшим умственным способностям путь к Нему; так не наша ли это судьба, судьба эпохи умного и предприимчивого опыта — отвергнуть все мечты, легенды и мудрёные понятия лишь потому, что, вновь обратившись к Нему на вершине познания и открытия мира, мы вступим с Ним в отношения начинающегося опыта?!». Получается, что ум не то чтобы полностью устраняет Бога, а просто идёт к нему кружным путём: если попытка непосредственного восприятия божественной реальности неизбежно порождает всякие мечты, легенды и мудрёные понятия, то надо двигаться так, как способен только современный деятельный ум — через эмпирическое познание вновь открытого мира. Тогда и новое богопознание станет не умозрительным, а вполне эмпирическим.

Соответственно, в указанный период познания и открытия мира Бога в нём как бы нет, но его метафизическая роль субъекта, объективирующегося в предметах и продуктах познания, сохраняется, иначе финальный эмпирический путь от этих продуктов заново к Богу был бы невозможен. Этот «метафизический субъект» и называется в романе духом, но на стадии эмпирического познания мира он практически лишается всяких мистических и объективно-идеалистических коннотаций, становясь чем-то вроде совокупности индивидуальных познавательных усилий.

Исходя из этого, Ульрих формулирует главную и единственную задачу параллельной акции — «положить начало генеральной инвентаризации духовного имущества». То есть дух, о котором в разных контекстах говорили многие поколения европейцев, что-то сотворил и оставил после себя, и теперь ныне живущим следует понять, что же именно составляет подлинное наследие европейского духа. «Мы должны сделать примерно то, — говорит Ульрих, — что следовало бы сделать, если бы день Страшного суда приходился на тысяча девятьсот восемнадцатый год, если бы кончалось время старой и начиналась эра более высокой духовности». Получается, что комитет по подготовке параллельной акции как бы вершит над духом свой суд: рассмотрев всё сотворённое, комитетчики должен понять, что из этого есть подлинно божественное. И тогда великая идея, положенная в основу параллельной акции, станет моментом новой, теперь уже эмпирической встречи с Богом, и воздвигнется здание новой духовности. Более величественного триумфа австрийской идеи невозможно и придумать!

В поисках иерархии ценностей

Что же пошло не так? Почему в результате этой бесконечной инвентаризации героям никак не удаётся остановиться на чём-то конкретном? Что есть главное из изобретений духа? И что значат эти слова Музиля: «дух глядит сегодня на реальный ход вещей бессильным зрителем, потому что он отлынивает от великих задач, которые ставит жизнь»? Пытаясь осознать причины подобной ситуации, герои формулируют множество важных наблюдений, часть которых мы рассмотрим подробнее.

Что, к примеру, происходит с познающим разумом в ситуации торжества эмпирического идеала познания? Ульрих формулирует гносеологическую проблему эмпиризма, которая становится его, Ульриха, психологической проблемой: «Будучи человеком научного мышления, я всегда чувствую, что мои знания неполны, что они — только указатель пути и что, может быть, уже завтра у меня будет какой-то новый опыт, который заставит меня думать иначе, чем сегодня». И действительно, эмпирическое познание мира не имеет предела, поскольку таким пределом может быть только абсолютно истинное познание абсолюта, а никаких абсолютов в обезбоженной реальности нет. И значит, человек обречён на бесконечный ряд познавательных актов, которые ведут только в отрицанию предыдущих актов, но не к логическому концу их ряда. Как же тогда предпочесть один из нынешних актов и объявить его результаты конечной и абсолютной истиной, если ты осознаёшь его несовершенство и принципиальную неполноту?

С этикой дело обстоит не лучше, чем с познанием, — здесь властвует тот же принцип бесконечного усовершенствования, когда отвергается наличное ради грядущего: «Человек, целиком захваченный своим чувством, «человек в полёте», тоже будет ощущать каждый свой поступок как ступеньку, через которую он поднимается к следующей. Значит, есть в нашем уме и нашей душе что-то такое, что можно назвать «моралью следующего шага». То есть нравственного абсолюта, как и абсолютной истины познания, нет, есть только следующий шаг, который должен быть во всех отношениях лучше и выше, чем предыдущий. Вот где, пожалуй, кроятся корни прогрессизма, поразившего западную цивилизацию, как своего рода духовная болезнь: внутри прогрессистского мышления никогда не возникает удовлетворённости в существующем или тем более в прошлом, и завтрашнее мнится более светлым, важным, лучшим и величественным, чем всё предшествующее. Но приходит завтра, и то, что оно приносит с собой, снова отвергается ради нового завтра. По аналогии с ульриховской «моралью следующего шага», эту установку можно назвать «совершенство завтрашнего дня».

Причина этого в том, что отсутствие божественного абсолюта в картине мира порождает слом любых ценностных иерархий: без организующей вершины сложно выстроить устойчивую пирамиду ценностей. И тогда всё, что производит дух своим главным инструментом — эмпирическим умом — должно быть организовано на других началах — скорее количественных, чем качественных. Ведь чем, например, следующий шаг с точки зрения морали лучше, чем предыдущий? Качественно — ничем, только количественно — он, скажем так, «на один больше». И каждый новый познавательный акт лучше только тем, что он сделан позднее. И завтра в теории прогресса лучше вчера тем, что оно позже, и отличается только количественными характеристиками. Замечали, например, чем сторонники теории прогресса обосновывают его наличие? Количественным ростом благосостояния, уменьшением числа убийств, повышением ценности человеческой жизни и другими количественными, числовыми критериями. «Хорошим сегодня считается всё, что даёт нам иллюзию, что оно приведёт нас к чему-то».

Очень ярко такой подход проявляется в политике. Вот что в своей слегка путаной манере об этом говорит Ульрих: «Мы не в силах освободить самих себя, в этом не может быть сомнений. Мы называем это демократией, но это просто политическое обозначение того душевного состояния, когда «можно так, а можно и по-другому». Мы — эпоха избирательного бюллетеня. Мы ведь ежегодно определяем свой сексуальный идеал, королеву красоты, с помощью избирательного бюллетеня, а тот факт, что духовным своим идеалом мы сделали позитивное знание, означает не что иное, как сунуть этот избирательный бюллетень в руку так называемым фактам, чтобы они проголосовали вместо нас».

О чём этот фрагмент? О том, что при демократии, как при выборе королевы красоты, всё решает голосование — за кого отдали больше бюллетеней, тот и победил. Это, конечно, сугубо количественный подход, который становится неизбежным в современной ситуации: «Эпоха наша чужда философии и труслива. У неё нет мужества решить, что ценно и что — нет, а демократия, если определить её коротко, означает: делай, что придётся!».

В поисках силы воли

В общем, опереться ни на что, кроме критерия большого числа, уже невозможно. Соответственно, финал параллельной акции, который должен найти главную идею эпохи и этим эмпирически познать Бога, сможет вернуть возможность выбирать по качественным критериям, а не по количественным. «Интеллектуальность эпохи не оставила уже нигде точки опоры, и, значит, только воля или даже, если иначе ничего не выйдет, только насилие может создать новую иерархию ценностей, где человек найдёт все начала и все концы для своей внутренней жизни».

И вот здесь в романе появляется очень важный, возможно, даже ключевой сюжет — проблема воли. Эта проблема возникает, когда решается вопрос о том, как выбрать из огромного духовного наследия духа нечто главное и затем утвердить его, ведь в текущей ситуации любой может не согласиться с тем, что выбрана именно главная идея, и всё снова погрязнет в спорах, как оно и происходит в реальности романа. Стало быть, нужна воля для выбора, а затем — насилие для утверждения этого выбора.

Но и с этим возникает проблема, ведь дух, как говорилось выше, глядит на всё бессильным зрителем. Иными словами, «вся нынешняя нервозность со всеми её эксцессами идёт только от вялой внутренней атмосферы, в которой отсутствует воля, ибо без особого напряжения воли никто не достигнет той цельности и устойчивости, которая поднимет его над тёмным хаосом организма!» Воля у Ульриха и его современников отсутствует, и поэтому они постоянно говорят о ней, ищут её. Кстати, волю они понимают исключительно в духе Ницше; более того, одна из героинь, Кларисса, даже предлагает сделать юбилейный 1918 год годом Ницше, что должно помочь империи обрести так ей недостающую волю к жизни и к власти, ибо она, обезволенная, неумолимо движется к закату, что, уставшие от долгого безыйденого правления Франца-Иосифа, чувствуют все.

Удаётся ли героям романа обрести эту волю как в личностном, так и в общеимперском смысле? Учитывая, что Австро-Венгрия стала катализатором Первой Мировой войны и после неё прекратила существование, воли в ней не обнаружилось, в том числе на личностном уровне. Куда ушла эта воля, объясняет следующая сентенция: «Нехватку нашей воли наше время возмещает, помимо своей так называемой научной деятельности, сексуальностью!». Здесь мы видим, как Музиль, писавший свой роман существенно позже, между мировыми войнами, намекает на фрейдизм как одно из творений австрийского духа, возросших в силу неудачи параллельной акции. Если воля не пошла «вверх», в надличностное и божественное, она пойдёт в тёмное иррациональное начало в человеке — его сексуальность, и утвердится в качестве движителя культуры, понимаемой не как творение духа, а как продукт сублимации либидо. Никакой встречи с эмпирическим Богом здесь не произойдёт, на этом пути она невозможна так же, как на пути тирании эмпирического факта, кою провозгласит другая австрийская модная теория — логический позитивизм вместе с маячущим где-то неподалёку Витгенштейном.

А там, в реальности 1913 года, оказывается, что без воли даже самого себя обрести невозможно, потому что выбор себя, своих свойств и характеристик, — это тоже волевой акт. И бродит там человек среди объективированных творений духа, и эти творения настолько объективированы, что потеряли всякую живую связь с субъектами. И это, возможно, намёк на ещё один важный мотив культурной ситуации между войнами — кафкианское отчуждение. Вот как в романе выглядит описание отчуждения человека от собственной личности с её свойствами и субъективными особенностями: «Разве незаметно, что переживания сделались независимы от человека? Они ушли в книги, в отчёты исследовательских центров и экспедиции, в идеологические и религиозные корпорации, развивающие определённые виды переживаний за счёт других, как в социальном эксперименте, и переживания, не находящиеся в данный момент в работе, пребывают просто в пустоте; кто сегодня может ещё сказать, что его злость — это действительно его злость, если его настропаляет так много людей и они смыслят больше, чем он? Возник мир свойств — без человека, мир переживаний — без переживающего, и похоже на то, что в идеальном случае человек уже вообще ничего не будет переживать в частном порядке и приятная тяжесть личной ответственности растворится в системе формул возможных значений».

В поисках себя

Каков итог? Мы можем сказать, что в романе Роберта Музиля «Человек без свойств» нет никакого итога, поскольку он описывает принципиально незавершённую ситуацию перед мировой войной, он описывает несостоявшуюся акцию, да и вообще не закончен. Но это, на мой взгляд, не совсем так. В романе вполне сформулирован логический итог секулярного духовного развития нескольких последних веков европейской культуры, и звучит он так: «Распад антропоцентрического мировоззрения, которое так долго считало человека центром вселенной, но уже несколько столетий идёт на убыль, добрался, видимо, наконец до самого «я».

Но как же так, ведь само антропоцентрическое мировоззрение возникло на руинах разрушенного теоцентрического мировоззрения? Получается, что выкинув Бога из центра мировоззрения и поставив туда человека, мы должны были получить удивительный результат — как минимум, торжество человеческого «я»!

Но оказалось, что никакого торжества «я» нет, поскольку должное место человеку обеспечивалось только в той ценностной иерархии, что создавалась теоцентрическим мировоззрением. А без неё, несмотря на всё разнузданное торжество бойкого эмпирического ума, жадно шарящего по миру в надежде на его открытие и познание, человек оказывается погребён в бесструктурном хаосе творений духа, и среди этого хаоса он не может выбрать не то что верховную, поистине имперскую идею, но даже самого себя.

Колоссальный многовековой эксперимент по созданию автономного от божественного абсолюта человеческого разума можно считать проваленным: современный Музилю человек «верит, что правильную жизнь можно создать каким-то синтетическим способом, как синтетический каучук или синтетический азот. Но человеческий дух ограничен, увы, тем, что его жизненные проявления нельзя плодить как подопытных мышей в лаборатории; тут огромного амбара едва хватает на прокорм каким-нибудь двум-трём мышиным семействам!».

Начал слушать аудио. Вся книга около 70 часов. Часа через два решил узнать побольше об авторе и его детище. Вычитал , что роман не окончен, при жизни автора не пользовался популярностью и высокими оценками. В активе у автора 2 книги. Автор ныне считается титаном австро-немецкой классической литературы. Если не упоминать национальность Музиля, все эти жизненные вехи на 100% совпадаютс Мелвиллом, автора Моби Дика, которого я недавно домучал. В общем остановился я в чтении Человека без свойств, т.к. не хотел тратить время на титаническое неоконченное произведение да ещё не сразу оцененное критикой и читателями. Не перенес бы я второго такого разочарования, как с Моби китом Диком). Но! Возможно я как-нибудь собирусь и послушаю лекцию Дмитрия Быкова об этой книге и всё-таки ее закончу читать). Если Быков будет достаточно убедителен)