Глава 10
Следующие две недели прошли как в тумане.
Чтобы не сидеть сложа руки, я договорилась насчет оценки коттеджа, подготовила рецензии на два новых альбома, взяла интервью у скандально известного уличного художника для одной из газет и написала статью о финансовых трудностях, которые испытал Лох-Харрис из-за спада в экономике.
– Может, и хорошо, что я решила двигаться вперед, – заметила я однажды вечером за тарелкой лазаньи с хрустящим чесночным хлебом.
– Хорошо для кого? – буркнул папа. – Для меня? Для тебя? Или для Лох-Харриса?
Предстояло еще упаковать коллекцию стеклянных пресс-папье Мака, поэтому, заварив себе крепкий чай, я собрала волю в кулак и взялась за дело.
При жизни Мак ревностно оберегал свои сокровища, расставляя причудливые шары на полках в гостевой спальне, словно музейные экспонаты. Я по очереди разглядывала их, прежде чем завернуть в коричневую бумагу и аккуратно опустить в картонную коробку, которую обещала забрать Лоис.
Через пару дней после похорон сестра Мака вызвалась помочь с его вещами. «Не заниматься же тебе всем этим в одиночку», – заявила она и вихрем примчалась из Файфа, предусмотрительно захватив с собой свежеиспеченные булочки для подкрепления сил. Мы быстро упаковали клюшки для гольфа, блокноты и книги Мака, после чего перешли к одежде.
– Может, хочешь оставить что-нибудь себе? – предложила я, устало откинув стянутые в хвост волосы.
Лоис просмотрела вещи, сваленные на кровати в гостевой комнате: повседневные рубашки в клетку, яркие галстуки, перевившиеся рукавами разношерстные джемперы.
– Пожалуй, возьму запонки с кельтским крестом.
Она потерянным взглядом обвела громоздящиеся на полках пресс-папье.
– Если не возражаешь, я бы взяла вон то нефритовое с синим. Мак называл его Нептуном. Говорил, оно напоминает море.
– Надо же, не знала.
Хотя чему удивляться. На самом деле я слишком многого не знала о Маке.
Лоис, от которой не ускользнуло двойное значение моих слов, неловко пожала плечами.
– Выбери что-нибудь себе, если хочешь, а остальное упакуем для магазина подержанных вещей.
Неуверенная, стоит ли вообще что-то сохранять, я окинула взглядом галстуки, накрахмаленные рубашки, идеально скроенные пиджаки. Затем, вопреки здравому смыслу, взяла шелковый галстук стального цвета – тот самый, который был на Маке в день нашей первой встречи.
Материал скользил в пальцах. На мгновение я замерла, вспоминая, как он гармонировал с оттенком глаз Мака, мешая мне сосредоточиться на интервью…
Я отложила галстук в сторону.
– Возьму его.
Именно тогда Лоис предприняла очередную храбрую попытку завести речь о деньгах Мака.
– Пожалуйста, – взмолилась я, схватив одну из рубашек-поло. – Сколько можно повторять: я их не приму.
Лоис с неохотой оставила тему, хотя по ее лицу читалось, что так просто она не сдастся.
На следующее утро после завтрака Лоис уехала домой, предварительно заключив меня в объятия и пообещав отзвониться вечером. Стоя под переменчивым апрельским небом, я смотрела, как мятно-зеленая «хонда-цивик» исчезает из вида за цепочкой деревьев.
Лоис заверила, что будет часто звонить, дабы убедиться, все ли у меня хорошо – по крайней мере, насколько это возможно, учитывая обстоятельства. Все-таки не каждый день твой жених умирает верхом на бывшей. Я оценила ее беспокойство, однако воздержалась от каких-либо твердых договоренностей о новой встрече, во всяком случае, на ближайшее время.
Она слишком напоминала мне Мака.
Мысленно встряхнувшись, я вновь сосредоточила внимание на пресс-папье и заклеила коробку широкой полосой скотча. Затем немного посидела на ковре в гостиной, каждой клеточкой впитывая безмолвие дома.
Наконец тишина стала чересчур тягостной. Я взяла телефон и подошла к окну в дальнем конце комнаты. Между верхушками деревьев проглядывали клочки бледно-голубого неба, вдалеке мягко плескалось о берег озеро.
Когда из динамика загремел американский рок 1970-х годов, я представила, как мы с Маком в очередной раз спорим насчет моих предпочтений в музыке – и громкости, на которой я ее слушала.
Благодаря папе меня с детства окружали рвущие душу тексты и умопомрачительные гитарные риффы. Возможно, покинув Лох-Харрис, я смогу посвятить себя музыкальной журналистике?
Как бы ни терзали мысли об отъезде, остаться было бы еще больнее. Я засунула руки в карманы джинсов, размышляя о том, что нужно двигаться дальше.
За кронами деревьев торчал церковный шпиль. Я не ездила на кладбище со дня похорон Мака.
Рухнув на вращающееся кресло и покачиваясь взад-вперед, я слушала, как один трек сменяется другим. Меня захлестнули воспоминания: мы вдвоем кружим в гостиной под аккомпанемент одной из хваленых джазовых инструменталок Мака; его теплая улыбка и глубокий, раскатистый смех; тонкие морщинки вокруг глаз обозначаются сильнее, когда его что-то забавляет.
По щекам потекли слезы. Почему я плакала из-за человека, который хранил от меня столько секретов?
Выключив музыку, я направилась в кухню, отыскала в ящике для столовых приборов ножницы и вышла через заднюю дверь.
В саду, на скромном пятачке земли, отделенном живой изгородью из дикой вишни, располагался уголок с травами и пышная клумба: янтарные и красные герберы, фиолетовые анютины глазки, чайно-гибридные розы лимонного и бледно-малинового оттенков.
Все это волшебство сотворил отец, моей заслуги здесь нет.
Стараясь не думать о том, что делаю, я выбрала четыре герберы и две самые красивые розы, с предельной осторожностью срезала стебли и на мгновение замерла, вдыхая пьянящий аромат. Затем отнесла цветы в кухню, перевязала белой лентой, которая нашлась в корзине для мелочей, и вышла из дома, захватив бутылку с водой.
Мой темно-фиолетовый «ниссан-жук» был припаркован возле коттеджа. Открыв дверцу, я поставила бутылку с цветами на пассажирское сиденье и подперла сумкой.
По дороге к церкви тишину в салоне заполняло радио, бормотание ведущего странным образом успокаивало.
Отбросив роящиеся в голове вопросы, я свернула к церковной парковке (слава богу, в это субботнее утро поблизости никого не было), проверила ленту на цветах, надела солнцезащитные очки и зашагала по дорожкам, петляющим между надгробиями. Под ногами похрустывал гравий. Жизнь вокруг текла своим чередом. До меня долетели курлыканье лесного голубя и далекий сигнал автомобильного гудка. Белая лента развевалась на ветру. Я шла, поправляя лепестки, и сама не заметила, как очутилась перед могилой Мака.
Во время своего визита Лоис оставила букет белых лилий. Бутоны прильнули к прохладному камню, толстые зеленые стебли исчезали в одной из узких ваз, установленных по обе стороны от надгробия.
Я присела, чтобы перелить воду в пустую вазу, поместила туда свое пестрое ассорти и отошла на пару шагов.
Вокруг расстилался сельский пейзаж. Закинув ремень сумки на плечо, я попыталась отогнать воспоминания о Маке – его кокетливое подмигивание, раскатистый голос…
– Почему? Что заставило тебя так поступить? – спросила я вслух, затем развернулась и, сдерживая рыдания, на негнущихся ногах зашагала обратно к машине.
