Рана

Ну что, молодая поэтесса везет прах своей матери на родину. Все это написано в жанре автофикшн - пишем о себе, про себя, от себя, ну, может, чуть-чуть что-нибудь придумаем. В общем, я последовала за ними. Поделюсь этапами моего путешествия с главной героиней и прахом ее матери.

1/5 часть пути. Мне то скучно, то непонятна мысль автора, то просто гадливо. «Потом отец умер от СПИДа. Когда отец умер, мама на улице случайно встретила Андрея. Он утешил ее и остался жить с ней до ее смерти, еще на пять лет» - образец «высокого» слога. Я решила, что дочитаю ну хоть до половины, что ж сразу бросать, все-таки книга – одна из финалистов ежегодной престижной литературной премии «Большая книга».

1/4 пути. О, появляются что-то интересное, что подвигает задуматься. «Я шла за ней в ее смерть и рассматривала то, как устроен мир умирания». Где здесь чувство, скорбь, печаль? Литератор рассматривает мир умирания, фотограф делает фото человека на смертном одре, актриса повторяет мимику умирающего – всех их интересует смерть с профессиональной точки зрения.

1/3 пути. Я задыхаюсь в этой мутной грязноватой луже, где вместо людей - мелкие головастики. Хочу глотнуть свежего воздуха! Почитаю-ка я Тургенева Ивана Сергеевича с его светлым привольным языком. Прелестно – насладилась, ожила. И вот от Тургенева опять к Васякиной, а тут начались стихи про смерть, ожидание ее…

«как будто в движении к смерти
она набирала в себя пространство как парус
как тонкий избитый тяжелым трудом худой
неистовый парус
прошитый через все свое поперечье»

Все! Не могу больше! Мрачно, гнетуще… Автор вываливает на меня сумрак своей души, давит смертью и любовью тоже, лесбийской, кстати. Не люблю такую литературу - люблю свет, пускай он будет и печальным, познание нового, интересного. А что познаю я здесь, что «мы – это кладбище наших любимых»? Неинтересен мне такой автофикшн, уж повествуйте лучше о «небывших» людях. Или все сюжеты уже описаны? И мы тщимся описать свою жизнь, выставляя при этом свою нетрадиционную сексуальность. Возможно, найдутся восторженные поклонники такой литературы, такого описания любви и смерти. Возможно…

Я же всегда была флюгером. Я всё время подстраивалась и ни во что не верила до конца.

Единственное, что мне не понравилось в книге - стихотворения и эссе. Наверно, не мой язык повествования. Не схватишь, скользкие, как масло. Не люблю и не ем масло. Но кашу маслом не испортишь - и автофикшн-роман «Рана» прекрасен. Я прочитаю всю трилогию.

Номинально, книгу можно поделить на четыре тематические части. Путешествие через всю Россию из солнечного Волгограда в заснеженный Усть-Илимск с прахом умершей матери в хоккейной оранжевой сумке, горящей на белом фоне сжигающим огнём - только одна из четырёх. И одна из двух моих любимых. Вторая, к которой я отношусь не менее трепетно, это личная экзистенция автора, то, за что я обожаю автофикшн и готова его глотать горстями. Меня неоднократно спрашивали, почему я не пишу книги. И я всегда отвечала, что это сложно, что этому нужно учиться, что это структура, глубина и фактура, что я не справлюсь. После книги Оксаны Васякиной я поняла, что если однажды что-то напишу, пусть чисто для себя и в стол - это будет именно автофикшн. Стиль напоминает мой метафизически болезненный дневник, в который я выплёскиваю своё томительное становление личности вот уже десять лет как. Дошло до безумного. Сегодня вечером в конце «Раны» я читала те же самые слова, которые написала в своём дневнике утром. Впрочем, со мной всегда говорила литература.

«Я мучаюсь от того, что мне всё время приходится оправдываться»
«И я боюсь говорить о том, что я есть на самом деле»
«Я устала оправдываться за то, что я это я»

Когда я сказала эти слова себе, то подумала, ну какая я глупая. Кому до меня есть дело. Кому какая разница, что я чувствую в разговорах, словах и условностях. Когда я сама разрешаю людям такое с собой творить. Они просто живут определённым образом - и хотят от меня того же. Понятного. Не страшного. А когда прочитала то же самое в «Ране», чужая боль мне бессмысленностью не показалась. Слова Оксаны зазвучали весом и смыслом.

Про ещё две части. С третьей начала, это стихотворения и эссе. Так как стихотворная верлибровая белость вкупе с тематической чернотой моему пониманию неподвластна, я мало что чувствовала во время прочтения. Но вот четвёртая интимная часть гротескно животрепещущая от слова «жизнь» и трогательная от слова «трогать». Очень много лесбийских подробностей и чувствования своей связи с матерью через вторичные половые признаки - что в контексте ситуации логично, потому что мама и бабушка писательницы умерли от рака груди. И всё равно материальность описаний зашкаливает, поэтому мне хочется предупредить остальных читателей, если для них такой контекст неприемлем.

Вообще Оксана Васякина права, говоря в «Ране», что её книга не похожа на те, которые принято читать и любить. Это очень личный текст, который откликается нутром, забытой в глубинах тела собственной жизнью, моей, только моей, аутентичной и поэтому имеющей право манифестировать своё существование. Для автора «Рана» стала методом отрефлексировать боль потери и закрыть эту дверь. Я же считываю книгу как прощение себя за то, что позволяла себе предыдущие десятилетия быть проекцией окружающих.

«Мир распахивается, когда ты отпускаешь его и даёшь ему жить»

Смешанные ощущения после прочтения. Автор говорит на очень тяжёлую тему - потеря матери, самого близкого человека в жизни, возможно, так пытаясь понять, что сама чувствует и пытаясь разобраться в себе без визитов к психологу, а возможно это всего лишь попытка сыграть на чувствах читателя. Я больше склоняюсь ко второму.

Мне эта книга не понравилась тем, что в ней всё ну очень честно и откровенно рассказывает автор, много таких подробностей, о которых не очень-то хочется и знать: про пупок, про прокладки, про подглядывания... Мне, если честно, было очень неловко, создавалось ощущение, что меня заставляют копаться в чьём-то грязном белье, но мне не очень-то и хочется. Кого-то, возможно, такая открытость и подкупит, но не всех, и не меня уж точно.

Из плюсов - мне понравилось то, как автор рассказывает местный фольклор, очень интересно было читать всякие сибирские легенды. С какой болью автор рассказывает читателям о той ране, которая образовалась от материнской "нелюбви", и даже скорее не нелюбви, а безразличия, что в сто раз хуже. И эта рана так и не затянулась, потому что даже после смерти матери, ей кажется, что она не хочет её слушать. Но на этом всё.

Не ожидала, что "Рана" выиграет премию НОС. Извините, но я считаю, что были более достойные произведения.

После того, как я закрыла книгу — в голове возник образ, словно я стою над закопанной могилой в скорби, а там под толщей земли хранится она — «Рана».

Если бы книга могла быть чем-то другим, то эта книга была бы тяжелым мокрым снегом, непрекращающимся, ложащимся на тебя, придавливающим к земле, внутрь земли.

Я мало что могу сказать о «Ране». Но скажу то, что смогу.

Читать ее было тяжело, иногда я словно задыхалась среди этих слов, они сдавливали мне грудь, сдавливали мне сердце — и продолжение чтения было актом чистейшего мазохизма. Но не продолжать я не могла.

В «Ране» я нашла много собственных отражений в разбитом зеркале. Не только из-за того, что Усть-Илимск — и мой родной город тоже. Не только из-за того, что и я пережила смерть близкого человека. И не только из-за того, что фигура матери нависает надо мной черной тенью. Но из-за того, что я знаю эту тяжесть — тяжелость — я знаю это чувство.

Я знаю, что когда-то вернусь к этой книге. Когда настанет время. И еще я знаю, что вряд ли когда-то осмелюсь посоветовать ее кому-то. Не уверена, что смогу отдать человеку столько боли. Эту книгу стоит каждому найти самостоятельно, чтобы никто не был ответственен за то, что она принесет.

Я не смогла уловить всего того, что хотела сказать Оксана Васякина. Я считала только то, к чему была готова. И всё же — этот опыт был нужен мне для проживания собственных утрат.

Это невероятно сильная, смелая и очень искренняя книги — та самая рана, которую нам оголили и показали словами-образами.

Теперь бы только выкопать себя из снега, внутри которого я застряла.

Когда я только начала читать, то подумала, что рана – это рана из-за отсутствия и потери [матери], но перебравшись чуть дальше середины, поняла, что она скорее из-за ее присутствия.
Смерть матери – это как отдирать корочку с только что зажившей ранки, зажившей не до конца, и вот она снова начинает кровоточить.
Но к концу книги рана закрывается, и, наконец, затягивается окончательно. Вот такое у меня впечатление.
Мне не хотелось брать книгу из-за того, что я ожидала в ней увидеть – глубокую, острую боль потери. В итоге меня встретила другая боль – тупая боль онемения, как когда крутит суставы на морозе. Здесь я встретилась с той самой русской смертью, о которой писал Сергей Мохов в «Антологии русской смерти». Но книга не только об этом. Есть в ней что-то фрейдистское, что-то о сепарации, депрессии, борьбе и непринятии. Это не безоговорочная любовь к маме, но болезненная привязанность к матери, отношения с которой были не такими теплыми, как, возможно, хотелось. Это угловатая, переломанная любовь. Еще это рассказ о женщине: о ее судьбе, о трудностях, о женском теле. Очень феминистическая книга.
Я не могу также сказать, что книга о светлой памяти, нет. Она темная и мрачная, о бестолковом движении времени, об одиночестве, сложных отношениях и боли. О болезни, о стыде и страхе. Но редкие светлые моменты все же серебряной нитью светятся в черном камне памяти.
Эта книга вызывает во мне что-то, что я предпочла бы не чувствовать. Если это не тревога и не стыд, то что-то очень похожее на них, только с налетом апатии и отупения. Это дис-комфорт. Отсутствие комфорта и спокойствия.
Мне очень понравился отзыв анны Козловой. Он отлично описывает книга.

Поэтому я не знаю как ее оценить. Стихи мне совсем не понравились, но проза хороша. Не знаю как оценивать еще и потому, что книга будто бы не для массового читателя. Это текст для себя, чтобы пережить случившиеся и зафиксировать свой опыт. Оксана сама пишет об этом:

пока читала, пыталась как-то выстроить структуру будущей рецензии, уже знала, что точно буду ее писать — книга захватила с первых строк своим содержанием, стилем, своей «женской» искренностью, телесностью, так набившей оскомину, кажется, и самой авторке, и всем, кто пытается выяснить, чем женская проза так отличительна. и сейчас, пытаясь начать, долго думала, как уместить все мысли, как выстроить логику, как перейти от одного к другому, но в итоге подумала: если сама васякина не смогла справиться и сделать свой наратив стройным и логичным (это не минус книги абсолютно), то почему я как читательница, пережившая каждое словечко романа, пропустившая через себя каждую мысль, должна к этому стремиться?

оксана затрагивает столько фундаментальных вещей, что сложно их все перечислить; это книга о женском, о женственности, об отношениях с матерью, об отношениях с собственным телом, о любви, о творчестве, о попытке присвоить то, что тебе принадлежит, о том, чтобы суметь это отпустить.

через болезненные отношения матери и дочери рисуется картина мироздания, в центре которой — женщина. женщина, являющаяся этим самым мирозданием. авторка пишет, что когда женщина умирает, то пространство схлопывается. оксане остается лишь урна с прахом, мешочек с украшениями, которые так любила ее мать, и память. как раз память влияет на время-пространство книги, делает нарратив неровным, сумбурным, перемежающимся вставками-размышлениями о философском.

я нашла крайне близким для себя невозможность разговора с матерью, когда она была жива; невысказанность всего, что гниет в душе. в романе авторка рассказывает о событиях жизни матери, о ее неудачно складывающихся отношениях с мужчинами, о том, как она проводила свои последние дни. она даже пытается представить, что чувствовала ее мать: стыдилась ли она своего положения, как на нее повлияла потеря женскости, умершей раньше, чем умерло тело?

как вообще так выходит, что женщина настолько отделена от своего тела, и не является ли это причиной обращения авторок к телесности в своих произведениях? попытка обрести то, что мир у тебя отнимает.

оксана пишет, что устала искать обоснования для называния своей литературы литературой, но на мой взгляд, «рана», несмотря на свою современность в искренности и отказе от сокрытия личных мыслей и принадлежность к модернистской литературе (поток сознания), продолжает традиции русской классической литературы. мотив путешествия: авторка срывается в волгоград из-за внезапной смерти матери, затем возвращается в москву на два месяца, потом в новосибирск, затем в иркутск, и еще 14 часов на автобусе до усть-илимска, чтобы там завершить свой путь, похоронить маму, суметь найти слова для нее, суметь обратиться к ней на ты.

книга не для читателя, но для читательницы. книга для самой оксаны, через творчество проживающей все, что ее беспокоит.

Оксану Васякину хвалят. И премированная она. И молодой подающий надежду. Ну вот это всё. Но мне её «Рана» не зашла.

.

Все говорят, какая она молодец, что без тумблеров пишет об ЛГБТ, пытается обособить женское письмо, говорит о самом избегаемом - о смерти. Собственно «Рана» - это очень простой сюжет поездки авторки по России из пункта А в пункт Б, чтобы похоронить прах матери. И соответствующие переживания и воспоминания с матерью связанные. Данные, кстати, в духе Кристофера Нолана: сейчас я вспоминаю конец, теперь начало, дальше будет середина. Ну пусть так. Моя-то неприязнь не в этом

.

А в том, что поскольку дистанции между авторкой и лирической героиней нет (фу-фу-фу, Наташа, это автофикшн, ты ничего не понимаешь!), то у читателя создается полное впечатление, что к нему на лавочку подсаживается чуть выпившая незнакомка и начинает изливать душу, а он не то, чтобы этого ждал.

.

Причем авторка и не скрывает, что пишет она ради самотерапии. Ну и, видимо, немного от неприкаянности ряда текстов, которые некуда было деть (в ткань произведения включены фрагменты культурологических эссе, стихи, которые на поверку оказываются прозой написанной в столбик и тому подобное), а полюбоваться ими бы хотелось.

.

На мой взгляд отдавать такой текст в издательство под видом книги, которую в итоге будут покупать люди - это какой-то странный шаг. Странный как этически, так и эстетически.

.

Но в итоге пропуском в мир «известных молодых дарований» книга все-таки становится. Потому что в ней, как при раздаче «Оскаров» или «Нобелевок», есть обязательные пункты, за смелость в которых сейчас принято хвалить. Уже упомянутая тематика ЛГБТ, телесности, женского взгляда на мир, смерти и ее осознания.

.

Темы важные, да. Но как я упомянула, текст показался мне сеансом психотерапии для одного зрителя - самой авторки. А снять такое с полки в разделе «художественная литература» конкретно мне не понравилось.

ИТОГО: 2/10

Повествование ведётся от первого лица. У Оксаны умирает мать. Она везёт её прах из Волжского через Москву в Усть-Илимск. Кладбище, прощание, могильщики засыпают урну с маминым прахом холодной сибирской землёй. Книга наполнена разговорами о смерти, умирании и скорби. Рассказчица обожала свою мать. Обожала, боялась и ненавидела. "Она моя неотъемлемая рана. Рана не от того, что она не осталась живой, а от того, что она вообще была". Она была? Нет. Она продолжает быть. Её воскрешает память. "Помнить — это снова и снова обретать время. Возвращать его себе". Обида и боль мучают Оксану. "Она не любила меня" — это похоже на крик, страстный и дикий, — крик простреленной навылет волчицы. Из раны течёт кровь — живая, тёплая. Этой кровью написаны две трети книги, лучшие её страницы.

Текст держит в напряжении, пока рассказчица не отвлекается на пространные рассуждения о женском письме (эссе "Язык Филомелы" и др.), на лесбийскую любовную лирику (рассказчица —лесбиянка), как только это происходит, внимание читателя рассеивается, напряжение падает, книга рассыпается.

Я поступила так, как до меня поступали Микеланджело Буонарроти и Огюст Роден. Я взяла "кусок мрамора" и отсекла от него всё лишнее. Лишним оказалась примерно треть книги. Перечитала то, что получилось. Мне понравилось. И ритм, и нерв текста — всё вери, вери гуд.

Книге Васякиной я даю три звезды из пяти, а тексту под своей редакцией — четыре.

Это не просто книга о смерти. Это книга о смерти, вплетающейся в жизнь. Книга-монолог о женском, неприличном и телесном. Книга-ответ  "что есть умирание?". Книга-вопрос "что остаётся после?".

Оксана Васякина, молодая поэтесса, написала автофикшн роман после смерти матери от рака груди. Находясь много дней в пути к месту захоронения и соседствуя, скажем так, с останками матери,  урной с прахом, автор вспоминает детство и юность, поколения других женщин своей семьи и пытается выскрести из всего этого объёма памяти горсть  привязанности, самоотдачи или хотя бы несожаления о собственном рождении. Ей это нужно, просто необходимо.

При этом Васякина, переживая  собственное горе, пишет во многом универсальный текст. Он откликается не только как сопереживание, но и как ключ к страхам и проблемам. Программу "любить родителей и быть хорошей девочкой" пока не научились закладывать в утробе, а потому вся жизнь, следующая после непродолжительного периода детства, оказывается переосмыслением этого первичного опыта и попытками объяснить собственные, уже взрослые, реакции и потребности. И потому героиня-рассказчица  не то чтобы обличает мать в неприятии себя, хотя и это тоже, но больше пытается понять, что значит быть женщиной для женщины. Кто такая женщина? Что она есть для других? И что может передать? Неужели мать не оставила после себя ничего, кроме оплаченного счета за жкх и постоянного чувства опасности?  Ребёнком Оксане казалось, что её попросту забудут, оставят на дороге, потеряют, как игрушку. И тут же хочется понять, где смерть раскинула свои границы и когда мать на самом деле перестала исполнять свое предназначение? После физического акта умирания или гораздо раньше? Может быть, когда маленькая дочь была брошена матерью в квартире на откуп неадекватному любовнику? Возможно. Вдруг тогда смерть села на порог и стала ждать своего часа, заполнив годы отчуждением и недопониманием? Защищенное со всех сторон пространство, коим по мнению автора, является женщина, пошло трещинами. И всю жизнь  отношения дочери с матерью смердили взаимным разочарованием. Наверно, то же ждало бы и героиню романа Евгении Некрасивой "Калечина - Малечина", только смерть там пришла в виде кикиморы. 

Оксана так долго описывала сибирскую ночь, морозы, самобытную, пожирающую природу тех мест, что я невольно вспомнила свои детские ощущения.

Это был вовсе не большой город, а крошечное село. И тоже были сумерки. Небольшой лесок позади наших домов всегда тревожно раскачивался.  Там много чего происходило, потому что сквозь него ходили трактористы на работу, устраивая всегдашние привалы на обратном пути. Недалеко был пруд, откуда доносились детские крики. А дальше за деревьями площадка с качелями. Вместо цепей  сваренные трубы. Неудачно нарвешься на такие - останешься без зубов. И вот эти желтоватые сумерки, скрип качелей и крики мужиков до сих пор  тревожно отзывается в памяти. Одно радовало: мама, к вечеру переделавшая все дела, усталая, ждёт меня дома. Наверно, когда её не станет, именно это чувство и память о ней соединятся и образуют  своё новое пространство, для меня. 

Оксана Васякина, будучи феминисткой и открытой лесбиянкой,  не уводит свой текст в проблематику ЛГБТ. В этой книге её занимают вопросы самоидентификации, где нетрадиционная ориентация скорее факт жизни. Она пытается обустроиться в мире без матери, как героиня романа Эми Липтрот  "Выгон " - в мире без алкоголя. Но если в мире Липтрот поют коростели, а алкогольные пары хорошо выветривает океанский прибой, то мир Васякиной пахнет подъездом, исходится кашлем, и даже последние тридцать лет совсем его не изменили. И каждый новый российский автор, пишущий в жанре современной прозы, описывает нам всё те же неумытые реалии 90-х. Но дело совсем не в них. В чем мне всегда мало автофикшна, так это в привычном по романной форме психологическом динамизме. Обе эти книги - дотошные попытки понять и отрефлексировать. Мне же, как читателю, остаётся слушать, подстраиваться и не бежать впереди поровоза. Увы, не всегда получается.

Третьего дня прочитал книжку "Рана" известной, как выяснилось, феминистки Оксаны Васякиной. Купил я её после рецензии Юзефович на признанной иностранным агентом "Медузе".

Не могу сказать, что рецензия Юзефович мне понравилась, равно как не могу сказать, что мне вообще нравится её риторика, но я отношусь к её работе по популяризации художественной литературы с большим уважением, и как минимум начинаю читать почти все книги, которые заходят к ней под нож. Половину бросаю, но "Рану" вот странным образом прочитал два раза.

Пока читал, много думал о том, что предпринимаю серьёзные довольно усилия, чтобы абстрагироваться от звенящей в мейнстриме темы гомосексуализма, и толком даже не знаю определения феминизма. Статью про него (неё?) в вики, к слову, впервые прочитал только где-то в середине "Раны", трижды споткнувшись о совершенно невозможное коверкание русских слов на феминистический манер - все эти редакторки, журналистки и прочая херотень.

С первого раза я прямо перематерился. Читать это очень сложно. У Юзефович нытьё Васякиной описано очень красиво, и красиво же разъясняется, что к чему, но мне читать это было почти физически тошно. До конца я ломился исключительно потому, что мне было интересно, чем заканчивается путешествие человеческого праха из крематория в место захоронения в России, и как это выглядит. Мне эта тема с каких-то пор стала интересна, и я на основе этого интереса читал про пыльные грязные серые города и людей, в каждом из которых Васякина даже при свете дня находила столько негативных характеристик, что чтение напоминало какой-то мазохистское пережёвывание ссаных тряпок.

Это одна из очень немногих книжек, в которых я сталкиваюсь с открытым гомосексуалом и его мыслями. Попытки этих гомосексуалов вынести обсуждение своих пристрастий в постели в публичное пространство мне не очень ясны, и я старательно закрываюсь от размышлений на эту тему. Мне хочется быть в стороне от этой дискуссии. Она где-то есть, ну и бог с ней.

На каком-то этапе я взялся обсуждать цитаты из книжки с добрыми людьми. То есть стал кидать блоки текста и материться.

Я кидал цитату: "Мама, как и многие женщины вокруг нее, любила комнатные цветы. В Сибири выбор растений был скромный, да и росли они кое-как - без солнца, в холоде и скупой почве, которую цветочницы набирали на своих дачных участках. Цветы, а вернее черенки, было принято воровать, иначе они, по поверью, совсем не росли. Из больниц и школ черенки брать было не принято, такие цветы имели плохую энергетику и приносили в дом беду и страдание. На школьных подоконниках жили вонючая в надломах герань и жухлые, бледные хлорофитумы. А у мамы была целая маранта. Правда, маранта в нашей квартире была блеклая, как будто выцветшая, и листья давала очень редко. Когда на кустике маранты появлялась трубочка, обещавшая стать новым листом, я ходила вокруг и ждала, когда он раскроется. Листы, бывало, не открывались по несколько месяцев, и я торопливо пыталась их размотать. Мне нравилась маранта, ее коричневые пятна и изогнутые стебельки. Уже позже я узнала, что маранта имеет свойство двигать листами: листы реагируют на свет и утром опускаются, а на ночь собираются наверху. За это маранту назвали молящейся травой. Но наша маранта не двигалась совсем. В доме не было света и, похоже, тепла".

И писал о том, что какого хера: "С чего в Сибири вообще скромный выбор растений?! Беда, страдание, ничо не растёт, какие-то черенки воруют, дома херово, молитвы какие-то в траве. Чота у меня за окном солнце а на улицу не выйти из-за разнотравья".

Мы скатились в обсуждение гомосексуалов с их проблемами и тут мне мой собеседник говорит: "Это базовая дефицитарность. Проблема не в гомосексуальности, а в других местах. Гомосексуальность - это лишь маааленькая черта-штрих".

Что, говорю?

"Диффузная идентичность. Недостаточность константности объекта. Нарушение самоуважения. Нарушения в регуляции тревоги", - отвечают.

Я немного завис, конечно, но потом мне пригнали научную литературу:

Я завис.

"Современные пациенты обращаются к нам в связи с сомнениями по поводу самих себя, своей идентичности, они приносят в качестве симптомов состояние пустой депрессии, в жизни их сопровождает чувство никчёмности, бессмысленности существования, безнадёжности, апатии, эмоциональной анестезии, блуждающих границ или компульсивной потребности в других, что обычно ведёт к промискуитету или сексуальному безразличию", - даже после первого абзаца щёлкает, и текст "Раны" превращается из мутного потока сознания в чужого человека, разложенного перед тобой на запчасти. В человека, в сомнениях которого порой с некоторым ужасом можно не только себя обнаружить, но и найти объяснения тому трэшу, который порой творится вокруг с совершенно взрослыми и симпатичными людьми. В 999 из 1000 случаев всё это не имеет отношения к гомосексуализму. Ну, а вот в истории с Васякиной имеет, и она решилась это написать всё.

Вторая страница вообще пугает. Ладно там мастурбация или самостимуляция, которые всем нам сложно обсуждать. Но вот совершенно бестолковое и казалось бы иррациональное употребление крепкого спиртного, которое запускается чаще всего в подростковом возрасте по причинам, которые в лучшем случае начинают анализироваться лет через 20 после этих страшных стартов. Часть из этих причин - вон они наверху второй странички в нумерованном списке.

Пункт 1 во втором нумерованном списке - это ведь короткое описание всего нашего общества. Оно и мастурбирует на себя самоё при помощи прекрасных инструментов, специально под это заточенных. Оно и бухает, как не в себя. Оно и жрёт непонятно что. И выжимает из себя все жилы в спортзалах, внезапно ставших частью какого-то неосознанного движения к параметрам чужих тел. И занимается пугающими экспериментами с собственной жизнью, прыгая, ныряя, обгоняя, и всё это старательно ставится на божничку какой-то непонятной идеальности. Я уж молчу про лихорадочную деятельность.

Я не про каких-то неправильных людей говорю - я сам такой же, и через всё это, как и все, проходил, а в чём-то сижу по уши. И в нарциссизме, доведённом соцсетями до паскудного абсурда. И в водке. И в спортзалах. И в экстриме, который зачем-то тащит тебя на обрывы, с которых не видно дна. И в лихорадочной рабочей погоне за целями, которые тебе так хищно и красиво подсунули, что ты до упора будешь верить в то, что сам их себе придумал. И так далее, и так далее, и так далее.

В общем, я пошёл и перечитал книжку ещё раз. И, знаете, это совсем другое чтение, в котором можно не обращать внимания на гомосексуализм автора, но невозможно не обратить внимание на то, что часть её переживаний - это твои собственные переживания, в которых порой самые красивые и прекрасные события, явления, люди кажутся мрачными вестниками грядущего апокалипсиса. Да, у автора всё это в запредельной концентрации, но не отличный ли это способ для того через гиперболизацию боли заставить себя увидеть в этом тяжёлом потоке собственные слёзы?

Единственное, что нельзя воспринимать в этом тексте ни в каком аспекте - это ужасающие феминативы. Я впервые серьёзно с ними столкнулся. Васякина старательно коверкает русский язык под положенные, видимо, в среде феминисток нормы. Это ужасно:

"К тому моменту я уже полгода работала с новой терапевткой"."Многие теоретикессы феминизма и женского письма писали о...".

И так далее по всему тексту, который впервые подтолкнул меня к мысли о том, откуда у нас в языке взялись "редакторки", "журналистки" и прочие языковые уродства, от который всякий раз стреляет прямо в мозг. За это все феминистки будут вечно гореть в аду, и жарить их там будут русские классики вместе с Далем и Розенталем.