Рана

Искренняя, предельно, порой шокирующе откровенная, и одновременно напрочь лишенная эпатажности проза. О тяжелой смерти матери, о не озаренном светом любви детстве, о трудном пути к принятию себя и нахождению собственного языка, каким будешь говорить с миром. Которым сумеешь рассказать все, никого не обвиняя и не обижая.

Вот только не надо пытаться привести всех к общему знаменателю. Мы разные и детство наше проходило в разных условиях, и отношения с родителями складывались по-разному. Уровень близости с ними, поддержка, внимание, понимание, получаемое от них. Отношения длиной в жизнь складываются из того, за что бываем благодарны и того, чего не можем простить

У кого-то воображаемый список претензий к матери начнется некупленным айфоном последней модели, им и закончится. А кто-то вспомнит, как в пьяной ярости мамин любовник лез в квартиру через балкон, и мама сбегала от него к подруге, почему-то оставив тебя в квартире. Думала, что ребенка не тронет? Он и не трогал, но пережитый тогда страх, одиночество, чувство оставленности в ненадежном кренящемся мире было настоящим, до конца не истаяв ни через год, ни через десять, двадцать лет.

Или этот взгляд. Никогда не на тебя - в твою сторону, но всегда немного поверх твоего плеча. Будто бы там, в противоположность тебе, что-то очень интересное. Или крохотная квартира в провинции, единственное твое нищее наследство после ее смерти, оставленная мужчине, которого она любила. И тебе говорят: ну, это потому, что она знала, что ты сильная, а он без этой поддержке пропадет (да он и с поддержкой, блин, пропадет, а ты и без нее всего добьешься). Однако догадка, что мама отчего-то тебя не любила, отныне перерастет в уверенность.

Героя "Постороннего" Камю признают виновным и приговаривают к смерти потому что он не плакал на похоронах матери. А герой "Сыновей и любовников" Лоуренса травит долго умиравшую от рака мать (сама измучилась и его измучила, главное его), но после рыдает над ее гробом: "Любимая!" - и мир по итогу убежден, что роман ода сыновней преданности. Нет стандарта: мать любит свое дитя, потому что она же мать и смерть ее становится для сына, дочери трагедией.

У кого-то так; другой отпускает с тихой грустью - связи истончились до паутинной тонкости и рвутся без боли; для кого-то горечь окончательной невозможности достичь материнской любви смешивается с пьянящей радостью - я теперь свободна быть собой. "Рана", возникшая в лонге Большой книги 2021 словно бы ниоткуда и неожиданно прошедшая в шорт, книга об этом. В том числе об этом.

Потому что есть еще не декларируемая, но слышная социально-протестная нота. Да иначе и быть не могло, Оксана Васякина редкий в современной российской литературе случай выходца из социальных низов: неполная семья, папа оставил семью, наркоманил, умер от СПИДа, красавица мама работала на непрестижной низкооплачиваемой должности, попивала, помочь дочери не могла, девочка пробивалась самостоятельно.

Хотя этот мотив здесь не основной и звучит словно бы под сурдинку, писательница оставляет за народами право на самоопределение - живите так, как находите нужным жить. У социального мотива "Раны" есть одна обаятельная особенность, книга напрочь лишена как снобской брезгливости, с какой говорит о жизни пролетариев потомственная филологическая элита, так и заносчивого превосходства "выдравшихся" сенчинско-прилепинской прозы. Мы просто так жили, ну и что же? И в этой нашей жизни бывало много счастья, а было бы сплошь счастье, если бы в ней была любовь.

Третья, куда более значимая громкая и отчетливая составляющая книги связана с гомосексуальностью героини. И это по-настоящему смело в стране, где закон о пропаганде не отменен, поправьте, если ошибаюсь. Потому что решиться на каминг-аут в этих условиях требует немалого мужества.

Да, я лесбиянка - говорит она, - Да я шла к осознанию своей сексуальности долго и мучительно, мне не у кого было учиться строить отношения. Я много ошибалась и долго довольствовалась тем, что само липло (всегда не лучшие варианты). Но я больше не хочу стыдиться себя. Я лесбиянка не потому что мужчины меня не любят, а потому что я люблю женщин.

За это я, безусловная гетеросексуалка, склоняюсь перед Оксаной Васякиной в глубоком реверансе. Знаете, тут еще одно наблюдение, которым не могу не поделиться. Не знаю, замечали ли вы, но главный тренд современной культуры традиционных отношений асексуальность. Секс, похоже, продолжают эксплуатировать лишь рекламщики, из жизни, кино, литературы он словно бы вымылся. Перетек в сферу гомоэротики. Вот там накал, страсти, немыслимое взаимное притяжение и ощутимая телесность.

Резюмируя: взлет книги Оксаны Васякиной в немалой степени обусловлен укреплением феминистской повестки и потребностью учредителей главной российской книжной премии показать читающему миру, что все у нас как у больших, но в выигрыше читатель, которому "Рана" подарила место зализывания ран.

«Она была моя неотъемлемая рана». Поздний звонок, новость о диагнозе, горестное оцепенение. Это невыносимо – узнать, что родной человек неизлечимо болен, но что чувствуешь, когда отношения с ним – это одна сплошная рана, которая кровоточит с самого детства и не желает заживать? «Я всё ещё маленькая девочка в темноте материнской слепой тени». Пока все окружающие, прекрасно видя, что человек в прямом смысле этого слова гниёт, продолжали фальшиво чирикать о каком-то нелепом чуде, Оксана чуда не ждала, она просто ждала, и то было тяжёлое время преждевременной скорби. «Я не спала, я слушала её дыхание, я слушала, как она умирает». То, как был описан сам процесс умирания, пронял меня так, что временами становилось дурно, ибо знакомо. Пустой взгляд, направленный в мерцающий экран телевизора. Тяжёлое дыхание, порой прерывающееся на невыносимо долгие секунды. Отчаянные попытки скрыть дикую боль. Человек вроде здесь, но его уже нет, а время идёт, нет, время бежит – и в то же время тянется, и надо, надо что-то сделать, что-то сказать, но что? Не знала и рассказчица. Когда её мама умерла, легче не стало. Бюрократический ад, равнодушные люди, беспорядок в жизни... За что браться, что делать, куда идти? Решение нашлось быстро: проложенный маршрут, урна в рюкзаке и остро заточенное перо. Чтобы понять себя, она должна была понять её: «Моя дорога превратилась в дорогу матери».

«Я всё иду за ней и всматриваюсь в её смерть. Я заворожена ею. Своей матерью». Красивая и статная, мать была для своей дочери сияющим солнцем, вот только никакой привязанности в их маленькой семье не наблюдалось. Женщина заботилась о девочке, одевала её и кормила, но между ними не было близости, и никакие хорошие воспоминания – кассета, селёдка, полотенце – не могли скрыть жестокую правду. Рассказчица не кидалась обвинениями, она просто пыталась понять, почему женщины в её семье всегда были так несчастны. Может, причина крылась в том, что они были вынуждены фокусироваться на банальном выживании и им было просто не до нежностей? Краткие зарисовки женских судеб вызывали холодок своей узнаваемостью. Это страшно. Это очень страшно. Ещё страшнее от того, что все всё прекрасно понимают, но делают вид, что это нормально. Очень показательной была сцена в машине: мужчина оголтело ругал иностранцев за “порочное” половое воспитание и обещал всех их истребить за этот “грех”, и при этом он закрывал глаза на то, что происходит с его ближайшим окружением; это, надо понимать, совсем не греховно, ну все ведь так живут (потрясающий аргумент). Узнаваемо... как и все эти суждения о проклятиях, приметах и суевериях, и в какое же – нет, не возмущение, возмущения уже давно нет, в какое же уныние это всё приводило, потому что дело не в иголках, птицах и словах, дело, чёрт возьми, в насилии, издевательствах и нищете. И умалчивании. «Молчание было доведено до автоматизма, оно было фоном нашей жизни. Мы все были как будто израненными и терпели свою невыносимую жизнь». Стоит ли удивляться, что боль передаётся из поколения в поколение, если старшие учат младших терпеть и молчать? Ну все ведь так живут, в самом-то деле! Вот и ты живи, терпи и молчи... молчи, терпи и живи... а жизнь ли это? Боль и злоба катятся, катятся дальше, как те круги от брошенного в воду камня... Но Оксана остановила этот порочный круг. Она действительно это сделала.

«Книга – это такая вещь, которая может помочь пережить разные вещи», – кому-то помогает чтение, а кому-то писательство, и это, на мой взгляд, прекрасно, это та самая воспеваемая сила искусства, способная исцелить израненную душу. Читая эту глубоко личную и оглушающе прямую историю, на ум постоянно приходило откровение великолепной Анни Эрно, которая тоже справлялась с потерей матери при помощи пера; рана, умалчивание, корни – знаменатели те же. Я никогда и не подумаю осуждать подобное, потому что, во-первых, мне в принципе чуждо осуждение тех, кто идёт своим путём и живёт как хочет, во-вторых, каждый человек переживает потерю по-своему и это нужно уважать, а в-третьих, покойный уже мёртв и ему всё равно, а тому, кто остался, как-то нужно жить дальше, и если это тот путь, что выведет его на освещённую солнечным светом поляну, то так тому и быть. «Мир распахивается, когда ты отпускаешь его и даёшь ему жить». То было действительно укрощение обретаемого времени, не попытка говорить за умершую мать, а переосмысление собственного жизненного пути и принятие себя (последнее особенно важно). Такие разговоры о том, о чём говорить якобы нельзя, жизненно необходимы, умалчивание никогда не приводит ни к чему хорошему. Говорить, говорить откровенно и честно о переживаниях и мыслях, говорить как с близкими, так и с самим собой... «Мой фонарь светит сквозь зелёный туман темноты и забирает у тьмы меня саму».

Автор феминистка, лесбиянка и поэтесса. Интонация текста соответствующая. Надпись «роман» на обложке чисто маркетинговый ход. Текст представляет собой записки-воспоминания и иногда короткие рассуждения на больные темы, в определённых кругах это называется «женским письмом».

«Рана» предельно автобиографична, можно утверждать, что всё написанное есть реальный опыт и события.

Часто текст как игра медиатором на одной струне. Для нетерпимых каждый абзац здесь будет как красная тряпка для разозлённого быка. Допустим, я толерантен в отношении ЛГБТК. Но почему я должен быть терпим к отсутствию целомудрия? Раскрывая свою душу, автор должен быть готов к критике. Для меня неприемлемо, когда гетеросексуалы трахаются с кем попало и для ЛГБТК тоже не может быть исключений.
Сначала описание проблем в отношениях с другими девушками ничем не отличаются от классических гетеро, обычно появляющихся от отсутствия опыта и мозгов. Со временем это меняется.
Васякина в «Ране» вновь переживает смерть матери от рака, описывая процесс перевозки её праха для захоронения.
Если вы не были в депрессии до чтения этой книги, она может появиться. Не рекомендую к чтению людям с суицидальными наклонностями.

Кажется текст иногда не просто личный, а излишне бередящий, как будто автор специально давит себе на рану. Может, пытаясь так быстрее прожить, прочувствовать свою боль, а не привыкать к ней как к постоянно выматывающему фону.
Попытки полифонии – мысли матери это какой-то шаг за грань.

Переживание обиды и любви к матери постоянно в тексте.

Но ведь когда эта книга была названа «романом», издана и появилась на полках магазинов, у ней появилась цена!
Я читал fb2, и отсутствие знаков препинания в стихах раздражало, приходилось постоянно возвращаться и самостоятельно определять, где закончилось одно предложение и началось другое. Это сильно сбивает.
Книга эта совершенно не лечит. Как человек, имеющий подобный опыт, скажу, что книга вызывает боль, и боль эта не имеет ничего общего с литературой или поэзией. Может автору стало легче после её написания, но зачем её издавать? Для кого? Только для автора?

Вместе с этой книгой я прожил смерть близкого человека и его похороны. Опять. И я не хочу больше.
В клетках-ткачихах-паучихах попытка философствования, без ответов. Значит, ткачиха ждёт подсказки извне дома?

Написание верлибром на западе, а теперь и в России напрямую связано с развитием толерантности вообще и к ЛГБТК сообществу в частности. Но для меня есть стихи, белые стихи и проза. Есть поэтика прозы и «Рана» в этом смысле поэтична местами.

Почему то приходит в голову мысль о садомазохизме.
Автор не раз упоминает посещения психолога, лекарства и описывает свои галлюцинации. В итоге мы имеем опубликованное произведение психически нездорового человека. Понятно, что это часть терапии, но оно может стать триггером для личностей с похожими нарушениями.
P.S.
Феминитивы вообще, считаю палкой о двух концах. Например, автор и авторка. Употребление авторки показывает слабость женской позиции из-за необходимости делать на этом ударение. Этим декларируется неспособность женщины-автора встать в одном ряду со всеми авторами наравне. А это как-то не по-феминистки.
Для меня назвать автора женского пола авторкой - это оскорбление, выделение в обособленную увечную группу.

Я приступала к чтению "Раны" еще в теплые времена. Не скажу точно, было ли это летом или весной, но, по всей видимости, в тот момент жизни было и так тяжко, и я книгу забросила. Пару дней назад взяла телефон и, сама не зная, почему, открыла Литрес. видимо, что-то внутренне требовало впервые прочитать современную русскую прозу.

Текст у Васякиной холодный, будто она произносит монолог в закрытой комнате с мягкими стенами. Это первое, что приходит на ум. Читаешь монотонные описания, как умирала ее мама, и становится страшнее, чем если бы она плакала и причитала. Отстраненность пугает больше слез.

Возможно, стиль у авторки такой. Ни в коем случае не ругаю, мне кажется, книга выигрывает от этого. Только жутко.

На протяжении 270 электронных страниц Оксана Васякина размышляет о том, какое место занимала мама в ее жизни. Думает, почему со смертью матери рушится хранилище мира, в то время как со смертью отца - сам мир. Что хуже? Для Васякиной потерять возможность чувствовать мир, само мироощущение - гораздо, гораздо хуже. Чувства превалируют над реальностью. Для нее это важнее. Во всем тексте сквозит обида, об обиде она пишет и не раз, и это есть самая настоящая рана - никто не знает, когда она зарубцуется, думаю, Васякина сама не знает.

Это очень больно читать. Хотя бы потому, что во многом откликается. Простыми словами - все мы ищем маминого одобрения.

Наверное, то, что я из современной прозы первым прочла именно Васякину, должно что-то значить. Я пока не знаю.

Не так давно читала роман Тимура Валитова Угловая комната на схожую тематику (герой хоронит отца, но если у Валитова растянулся процесс ожидания похорон и прощания, то у Оксаны Васякиной тщательно описан процесс умирания), и много где упоминалась эта книга. Решила прочитать​ —​ в связке —​ и её.

Конечно, чтение вышло нерадостным. Тяжёлые​ отношения героини с матерью на протяжении жизни (взаимная​ нелюбовь, едва ли не ненависть) вылились в тяжёлое прощание. Все обиды, невысказанные, затаённые, выплеснулись на бумагу. Но ведь мать этого уже никогда не прочтёт, не узнает. Да и что бы изменилось?​

Так что все записки и заметки —​ это скорее способ выговориться, чтобы​ не нести эту боль дальше. Способ сказать я люблю тебя, мама. Способ жить дальше, собрав себя по кускам.

Очень грустная и красивая книга. Вроде бы и четкого сюжета нет, только боль, хрупкость, беззащитность женщины, которая не специально оголила свой мир. Тема утраты перетекает в осмысление мрачных девяностых, потом себя, своей ориентации. Но все сделано как-то ненавязчиво, искренне, очень проникаешься сочувствием к человеку, хоть и проблематика эта не знакома и не близка.
Особенно хочется отметить язык. Оксана Васякина - талантливый литератор. Какие бы темы не поднимались, получается хорошо, уходить не хочется из-за стиля. Жаль, что книгу все-таки запретили из-за центрального мотива, может быть, подредактировать и оставить остальное - уж больно хорошо написано, образец языка.

Автофикшн – это всегда текст-обнажение. Оксана Васякина решила зайти дальше, и показать читателю не только всё то, что скрыто под одеждой, но и то, что находится под кожей и зияет через нанесённые жизнью раны. А под кожей у нас, какими бы разными мы ни были, одно и то же, и болят раны у всех одинаково. Благодаря этому предельно личный текст с размышлениями о смерти и умирании, отношениях с матерью, женственности, гомосексуальности и литературном творчестве отозвался в сердцах читателей, даже не обладающих схожим опытом и не задающихся такими же вопросами.

Болезненная завороженность собственной матерью, готовность пойти с ней и за ней хоть на плаху, хоть в печь крематория, постоянное неотступное желание заполучить её внимание и одобрение – с этим жили и живут миллионы детей. Это даже не связано с любовью, и, возможно, передаётся по наследству, точно также, как НЕлюбовь. Тове Дитлевсен избавилась от этого с рождением собственной дочери, Оксана Васякина – с рождением первого романа. Это не покинуло её голову с последним вздохом матери, не вышло со слезами, не испарилось в огне при сжигании тела, не отпустило после закапывания праха в сибирскую землю. Это спало с ней в маленькой квартирке, где рядом валетом лежала умирающая хрипящая мать, летало в самолётах, тряслось под «Аукцыон» в междугороднем автобусе. Это нужно было выписать, исписать, выплеснуть непроговорённым, создав свою форму, свой язык, свой способ коммуникации с миром и покойной матерью, к которой, наконец, можно обратиться на ты.

В совершенном Васякиной преступлении мне хочется быть соучастником. Ей удалось провернуть то, что не вышло у таких богинь автофикшна как Айлин Майлз и Крис Краус. Я проделала тот же путь, не в пространстве, во времени, в памяти, путь от себя к себе.Я вскрыла раны и сумела их залечить к последней странице. Чего и вам желаю!

Смерть близких и переживание горя — универсальный и очень грустный человеческий опыт. "Рана" — это разговор об утрате и проживании ее не только внутри себя, но и снаружи — о всех банальных вещах, сопровождающих эту боль.
О бюрократии, заменяющей ритуалы прощания (потому что все равно кому-то нужно будет все оформлять и получать квитанции; это нужно делать не смотря ни на что, а еще и пряча свое состояние от окружающих в канцеляриях), об общении, отвлекающем от главной мысли (всем сообщить, поставить в известность; узнать, кто на чем едет и можно ли посадить в вашу машину тех, кто без своей, — какая-то очень русская штука — устраивать так, чтобы всем было удобно), о путешествии и дороге.

Оксана Васякина пишет с изумляющей и порой некомфортной прямотой. Мне было сложно читать эту книгу, я делала перерывы и заставляла себя к ней возвращаться. Не потому что она как-то плохо написана, но наоборот — написана так прямо, так ярко и отчетливо, что невозможно было проглотить книгу махом, но нужно было зависать на каждой главе и пытаться не прокручивать каждый раз воспоминания о собственных утратах, семейных историях, сложных решениях.

Главная героиня едет в Сибирь хоронить свою мать. Мы знакомимся с ней, когда мать уже умерла, мы следуем за героиней, когда она оформляет необходимые документы, говорит с соседками, забирает урну, перевозит ее через полстраны в Усть-Илимск.
Жанр автофикшена предполагает сплетение реальных событий с вымышленными, героиня Васякиной похожа на саму авторшу, а ее опыт схож во многом, например, с моим; читая текст, я чувствовала общность. Опыт близок и всем тем, кому было сложно найти в жизни свое место или тем, кто не всегда вписывался в привычную реальность.
При этом этот текст не о маргинальности и конфликте с миром, но о взгляде внутрь и постоянном поиске: какая я? почему я так пишу? почему я так себя чувствую? о чем я могу говорить? о чем я хочу говорить?

Проза Васякиной от основной темы ветвится боковыми интроспективными темами. Героиня размышляет о своих текстах, о влюбленностях, о сексуальности и выборах партнеров и партнерш, приводит в пример нравящиеся ей стихи или публикует внутри текста свои.
Вспоминает миф о Филомеле и пишет о нем через призму феминизма, рассматривает искусство ткачества (вариант писательства) как возможность потенциального сопротивления насилию и войне.
Побочные темы дополняют основной костяк рассказа, мы путешествуем вместе из маленького городка Волжский в далекий сибирский зимний Усть-Илимск, по пути обсуждая все то, что всегда крутится в наших головах. Это одновременно и очень личный, и очень общий разговор. Мы и не можем все время думать только о смерти, наши мысли ускользают в сторонние темы, но раз за разом возвращаемся к тому, что стало началом нашей беседы — и снова испытываем боль. Она расходится кругами, это "путь камешка, брошенного в воду", это нам все равно нужно как-то пережить.

Мне сложно рекомендовать эту книгу в качестве библиотерапевтического чтения при переживании утраты близкого человека. Нет, текст сам по себе идеально подходит как важный опыт такого переживания на русском языке.
Однако читателям нужно будет делать выбор и думать, есть ли сейчас готовность проходить вместе с героиней ее путь, вспоминая свой/переживая сейчас свой подобный.
При таком терапевтическом чтении важно не допустить ретравматизации и не погрузиться в то, что сейчас будет слишком тяжелым. При этом если есть ощущение незаконченного, незакрытого переживания, и вы готовы с ним работать, то да, с книгой можно отправиться в этот путь.

А еще это, конечно, книга о любви. И о возможности в ней признаться.

Тяжелая книга. Поднимаемые темы, слог, смешение жанров - тут и стихи, и эссе, и автобиография, и это поток сознания, попытка осмыслить событие, смерть матери, которое всколыхнуло многое и с этим многим предстоит разбираться. И в этот поток окунает читателя.

Я не уверена, что этой книге нужны читатели, оценки и рецензии. Она рождена не в них и не для них. Читатель тут как заблудшая овца, невесть зачем забредшая на показавшуюся привлекательной аннотацию или обложку, и с такой же овечьей миной большинство уйдет из этой книги. А меньшинство снесет потоком и оно там захлебнется. Отплевываясь от тягучей и нежелающей выходить из моего тела боли я думаю, что стоит прочесть и другие книги.

Сюжетно история известна сразу - героиня везет прах своей матери на Родину, в Сибирь, попутно вспоминая моменты из детства, рассказывая о становлении себя и своей сексуальности, о болезненной привязанности к маме, не разрушенной физическим отдалением, и о многом том, что приходит в голову в процессе написания. Оттого и кажется, что ты в потоке мыслей, эмоций, воспоминаний и выводов. Оттого и кажется, что читатель тут лишний.

Это депрессивная проза, такая русская хтонь, но хтонь в хорошем (если таковой для этого слова есть) смысле. После такого плохо, больно и ноет, но это лечебное. Не как короткий и болючий укол, а как долгий массаж в процессе которого хрустнет все, что только можно, а после ты тряпочкой скатишься со стола и поймешь, насколько, оказывается, тебе было плохо до него и как ты можешь двигаться и ощущать себя после. Другой момент, что не всем этот массаж нужен - и вот если эту книгу прочтет человек, не нуждающийся в лечении, то он попросту перенесет какую-то пытку болью, что принесет ему в итоге только боль.

Степень обнажения в романе Оксаны Васякиной «Рана» и захватывает, и вызывает чувство неловкости. Это такая отчаянная рубка запретных плодов, с обжигающими брызгами, разъедающими кожу до ран там, где их и в помине не было.

Текст лоскутами отмерших тканей и живой материи, страшным существом, сшитым отчаянным вивисекторским методом, касается читательского сознания. Это не фантазия, не моделирование ситуации. Это Оксана Васякина, отринув все табу, презрев ожидания, рассказывает, как ухаживала за умирающей от рака матерью и везла ее кремированный прах через всю страну. Модернистский сюжет, макабрические интонации которого так и просят невольной первобытной иронии. И в тональности письма Васякиной она есть – то мрачно-акварельная, то проходящая резкими, непокорными штрихами туши.

«Рана» - это в какой-то мере феномен, стремящийся к преодолению привычного текстового пространства. Или художественный конструкт, который неокрепшее, несогласное читательское сознание всегда может облечь в удобную интерпретацию. Или публицистика, обличающая, не терпящая возражений, упертая в своей правоте. Васякина забирает себе всё – и прозу, и поэзию, и репортажность, и эссеистику. Всё, что подсказывает, подкладывает ее писательское своеволие, находящееся в свободном танце.

Когда понимаешь, что это не литературные эффекты, не стремление найти прием и образ, чтобы выразить идею или образ, заставить читателя переживать эмоции, становится вдвойне больнее. Автогероиня «Раны» ничего не требует, не таит ничего за пазухой, не манипулирует, а просто изливает свою личность, масштаб которой становится значительным и значимым для окружающих. Бесконечная, беспросветная боль, которую нельзя – невозможно – утишить, усмирить, вылечить. Если этот процесс заражения, распада остановить, то и жизнь закончится. Жизнь мысли, рожденной в момент нападения.

Писательница требует размышлений, насколько женское письмо отличается, может требовать себе отдельное пространство, подходы и методологию. Взять себе то, что противопоставляется веками сформированной норме, привычной, удобной, жизнеспособной. Но отрицающей жизнь для тех, кто в эту норму не вписывается.
«Рана» - это новообразование не просто на российской литературе, а вообще способах позиционировать себя, выходить к обществу. Довольно атомизированному обществу, часть которого о тебе может и не узнать. Но и насильно такие вещи не инъектировать.