Повести

Хотя в аннотации и говорится о том, что

при чтении возникает острое ощущение актуальности истории, рассказанной Юрием Трифоновым и в наши дни, и наверное, всегда, пока есть, существует социальное неравенство, материальное благополучие и связанные с ним возможности будут ставиться выше морального и нравственного благополучия, когда само общество и государственная машина иже с ним или вперед него давлеет над человеком, подталкивает его к краю пропасти, удержаться от падения в которую не у всех хватает сил, возможностей, да и просто красиво жить не запретишь никому и никогда. Остальное уже дело совести и чести, понятий, которые все сильнее нивелируются в современном мире и отходят на задний план.

Герой повести Глебов неожиданно для себя встречает давнего и уже прочно позабытого друга детства и юности Шулепникова, чью фамилию приходится вспоминать долго и мучительно. Но не потому ли, что за этим воспоминанием потянутся другие, которые давно погребены в анналах памяти и вытаскивать их сейчас на свет нет ни малейшего желания, потому что они огорчают и имеют свойство поколебать твою самооценку, вернуться к тому, к чему уже не может быть возврата за давностью лет.

Когда-то на заре туманной юности высотка на Набережной Москвы-реки для пацана из окраинных районов четко ассоциировалась с материальным благополучием, положением в обществе и фактом того, что жизнь твоя и ты в ней состоялся на все 100%. Этот дом и его обитатели стали если не предметом зависти, то однозначно той планкой, к которой нужно стремиться и достигать во что бы то ни стало.

И когда на пути этого встают проблемы долга и нравственного выбора, навряд ли стоит ждать высоких устремлений и самопожертвования. Ведь даже те, кого он губит своим молчанием, отсутствием четкой позиции, в свое время сами творили зло, оправдывая его временем, в котором живем и необходимостью этих жертв во имя светлого будущего. Что удивительно, зачастую предательство, ложь или другие низкие поступки совершаются под прикрытием высоких целей и идеалов.

Читая данное произведение, мне постоянно вспоминалась фраза, прочитанная в интервью одной из известных актрис советского и российского кино: "Как причудливо тасуется колода". Даже тем, кому жизнь изначально сдала отличные и хорошие карты, не удалось ими правильно распорядиться и достичь высот, успеха или просто человеческого счастья. Возможно, тому, кто сразу получает все и много, сложно бороться с жизненными трудностями и преградами, уповая, что так , как есть в самом начале. будет всегда. Поэтому зачастую они ломаются, а не гнутся, будь -то тот-же Шулепников или Соня, а такие как Глебов, привыкшие прогибаться под обстоятельства с малых лет, имеют больше шансов не только выжить, но и жить согласно собственному плану и устремлениям, подстроив под это и собственную совесть, и собственные принципы.

Конечно, не все могут со мной согласится, но читая такие истории, легче всего негодовать и рассуждать о высоких нравственных идеалах, навешивая ярлыки, чем постараться честно ответить себе на вопрос: А как бы я поступил в той ситуации? хватило бы сил и мужества противостоять системе? Или всегда своя рубашка -ближе к телу ? Риторический вопрос, ответ на который зачастую дает сама жизнь, постоянно ставя каждого из нас перед выбором, пусть мы и живем вроде как в свободном обществе.

Эта повесть, написанная в 1969 году, показалась мне интересной не только в плане описания межчеловеческих отношений, но и как источник сведений о реалиях старой жизни. В какие школы пытались устроить своих детей в те времена продвинутые москвичи и куда пытались устроиться работать сами. Как по возможности пытались обставить квартиру. Каков был механизм обмена квартир. Какие районы Москвы в то время только застраивались. Куда можно было доехать на метро, а куда — только на такси. Немного затронут в повести и рабочий день и субординация в советском НИИ.
Что же касается фабулы романа, то главный герой еще в юности знакомится со своей будущей женой, которая оказалась из неинтеллигентной семьи тех, кто «умеет жить», кто умеет устраиваться — то есть этакой «блондинкой за углом», если вспоминать известный фильм. Жена прекрасно отдает себе отчет, что нужно использовать уже имеющиеся связи, равно как и обрастать новыми связями. Сам же главный герой Виктор происходит из семьи «не умеющих жить». Сестра его ездит на экспедиции в Среднюю Азию и по пять месяцев живет там в палатке. А дед еще до революции закончил Петербургский университет.
В стилистическом плане повесть очень приятно написана. И хотя она посвящена исключительно советским реалиям, слог автора временами вызывает ассоциации с писательской манерой Владимира Набокова.

Когда уходит близкий человек, это всегда больно и страшно. Особенно если он уходит в расцвете сил... Жизнь движется по одному и тому же маршруту и ничто не может нарушить в ней естественный порядок вещей - за рождением неизбежно следует умирание... Но ведь одно дело если человек умирает от старости или от продолжительной болезни - пусть мы и полны скорби и горя, но где-то далеко в подсознании кроется понимание того, что это было неизбежно... И совсем иное, когда смерть настигает человека, которому бы еще жить и жить... Именно так получилось в жизни Ольги Васильевны - ее муж Сергей умер от сердечного приступа в возрасте 42-х лет...

А она осталась жить. Один на один с памятью о нем, со снами, с его вещами, фотографиями, с эгоистичной дочерью-подростком и вечно недовольной свекровью... И теперь ежедневно она словно четки перебирается всю их совместную жизнь. От момента знакомства к свадьбе. От свадьбы к рождению ребенка. От совместных будней к праздникам. И до его смерти... Раскладывает все по полочкам в своей голове, ищет скрытый смысл в словах и поступках, вспоминает и заново переживает старые обиды и недомолвки... Он ушел в мир иной, а она навсегда осталась заключенной в клетку из прошлой жизни... Теперь в отсутствие любимого человека она не понимает, как могла обижаться на какие-то мелочи, как могла злится и выходить из себя от ерунды... Когда-то она бесилась от того, что он имел привычку по ночам просыпаться, брать с тумбочки часы (при этом непременно ударив металлической застежкой о тумбочку) и, узнав время, ложится досыпать дальше. От звяканья она просыпалась и дальше долго не могла уснуть. Теперь же эта его привычка кажется милой, вызывает улыбку и легкую грустью... А раньше была поводом для ежеутреннего скандала...

И вот, зарывшись в ворох воспоминаний с головой, Ольга Васильевна строит мысленно "другую жизнь". И приходит в шок от того, что только сейчас до нее доходит, что на самом деле ее супружество было счастливым, а муж - в сущности неплохим человеком... Да, конечно, местами она идеализирует то, что было, местами сглаживает какие-то углы, но к чему теперь все это ворошить? И так горько становится от того, что это понимание не пришло к ней раньше, когда Сергей был жив...

И что самое неприятное - в семейной паре Ольги и Сергея многие могут узнать свои черты. Лично я, к своему стыду, кое в чем таки узнала себя. И, увидев это в литературном персонаже, ощутила болючий укол совести... Эту книгу нужно читать всем - чтобы на примере Ольги прочувствовать, как не нужно жить, как не нужно строить отношения с мужем, как начать бережно относится к каждому дню, проведенному вместе... Некоторые мелочи в масштабах нашей любви абсолютно не стоят внимания, не стоят того чтобы останавливаться на них, переливать из пустого в порожнее и превращать их из мухи в слона... Это сейчас они нам кажутся важными, а как мы посмотрим на них через 10 или 20 лет?

Я не хочу давать оценку поступкам и словам ни Ольги, ни Сергея, ни их родным как с одной так и с другой стороны. Не хочу говорить о том, какое впечатление они произвели на меня.... Они обыкновенные живые люди и ничто человеческое им не чуждо. Где-то он был не прав, где-то - она... Эта книга не сподвигла меня на морализаторство. Она не об этом и не для этого.

В этой повести очень много жизни. Настоящей, без прикрас. Много быта. Произведение прекрасно рисует жизнь в ту эпоху: коммунальные квартиры, подмосковные дачи, жизнь интеллигенции, диссертации, чистки в научной среде, анонимки, доносы, в быту все нужно доставать через знакомых и по блату... Много эмоций. Много родственных конфликтов и недомолвок. Много дружбы, которая давным -давно перестала быть таковой и "дружится" только по инерции... Много ревности, очень много ревности, аж через край подозрений и упреков. Много любви, которая сковывала по рукам и ногам, душила и не давала сделать ни одного лишнего, неподконтрольного вдоха... Ольга Васильевна твердила: "Ты мой и я ни с кем тебя не собираюсь делить и никому тебя не отдам!", а смерть посмеялась над ее самонадеянностью и сыграла с ней злую шутку - забрала мужа... Смерти все равно на наши громкие фразы, заверения в вечной верности и клятвы о любви до гроба...

Да, интересно читать о судьбах людей, живших в самом знаменитом доме Москвы, а то и всего Советского Союза. Стены дома – живая история нашей страны. Хотя даты смерти многих именитых жильцов странно похожи…

Но если вдуматься, то зловещая судьба Дома на набережной не имеет отношения к основной идее романа. Пожалуй, Дом как таковой не так уж и важен. Всегда, в любом обществе есть люди, обладающие определенной властью. Это может быть власть от чина, власть от денег, власть от силы. В любом случае это власть, данная извне и отношение к таким людям - испуганно-презрительное. Их боятся, но в глубине души не уважают, презирают и ненавидят.

Тем не менее, они живут в обществе и вынуждены с этим обществом общаться. Можно конечно отгородиться забором , рублевской или кремлевской стеной, но «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя»

Так и пересеклись пути Левки Шулепникова и Вадьки Глебова, Батона. Один – обласканное дитя из семьи при власти, второй – из обыкновенной семьи, но очень хочется быть с теми, кто выше. У одного - квартира в элитном доме с гувернанткой и дворянским укладом , у другого – мать-билетерша и возможность провести одноклассников без билета, заполучив хоть на время маленькое право дарить и миловать. Как легко спроецировать это соотношение сил на наше время, ничего не меняется. Один проводит каникулы на Багамах, другой – на трех звездочках в Турции. Вроде и заграница, и можно почувствовать свое превосходство над теми, кто отдыхает в деревне Гадюкино, но по сравнению с Багамами хиленькая какая-то заграница.

Именно поэтому сейчас , именно в 2018 году, разочаровывает финал этого противостояния

Глебов добился каких-то успехов и процветает, Шулепников, лишившийся сильной поддержки спился и подвизается на кладбище землекопом, по представлению обывателя ниже падать некуда. Слишком прямолинейно и поучительно. Автор в какой-то степени выражает чаяния масс, именно такого финала требовали настроения 70-х. Сам Глебов ощутимо потерпел моральное поражение. Но дело-то в том, что это для читателя понятно, что Батон деградировал так же, как и Шулепа, Глебов же пребывает в полной уверенности, что жизнь удалась. Более того, вспоминая свое прошлое он все больше и больше уверяет себя и читателя, что никаких особенных и неособенных подлостей он не совершал. Просто потому что «повезло» – очень удачно умерла бабушка, не пришлось делать выбор, не пришлось идти на Голгофу саморазоблачения, а то, что в голове крутилось при этом – так поди узнай, что у кого крутится… Очень уж четко разграничивал Глебов свои бонусы и потери, проницательно заглядывая вдаль. Стипендия Пирогова есть стипендия, и даже если ее назовут тридцатью сребренниками, ее покупательная способность не изменится. Но душевный дискомфорт стоит многого, этот вариант тоже надо просчитать. Он хорошо умел считать, Вадька Батон.

Небольшая повесть по объёму, но много разных неоднозначных вопросов о нас, прошлых и настоящих. Книга, которую трудно воспринимать отдельно, вне контекста времени. Потому что общее прошлое, пока ещё остаётся настоящим, споры по нему ещё слишком болезненные.
Но о книге, во-первых написана прекрасно, читается легко. Продолжает традиции русской литературы. Хорошо, несколькими словами, замечаниями, но живо и ярко выстроенны декорации событий. Можно будто увидеть и почувствовать запахи, услышать звуки домов, московских улиц, дачи, квартир. Запах еловой ветки, шум лифта, звон трамваев, вид из окна.
Дом, как символ. Не зря название Трифонова прижилось. Символ времени, эпохи.
И история нескольких людей, одноклассников, которые выбрали каждый свою дорожку после камня с надписью. Один шёл вверх, другой вниз. Какими они были, и почему выбрали эти дороги, или дороги выбрали их. Множество человеческих вопросов будто упомянуты вскользь, но задевают, заставляют задуматься. Мне понравилось некая условная безоценочность повествования, когда читатель сам делает для себя выводы.
Очень интересный момент внезапного появления в повествовании я. Когда будто бы обезличенный рассказ о Глебове, вдруг прерывается рассказом от первого лица об однокласснике - батоне. И уже в этом фрагменте есть оценка Глебова, проскальзывает неприязнь рассказчика к однокласснику. А потом снова спокойное повествование.
Повесть о "никаком человеке", который стараясь не высовываться, тихими закоулочками пытается пробраться к своему месту под солнцем, и пробирается. Потому что видит, что случается с теми, кто был принципиален, настойчив в своих убеждениях. Куда они исчезли? А Глебов тут, и новая квартира на горизонте, и жена, не хуже чем у других.
Или приспособленец, который зорко высматривает свои интересы, и ничего не делает просто так, по доброте душевной, и в кино пригласить, тех кого надо, и в тайное общество вступить, и не вступить, и влюбиться не по велению сердца, а по собственному желанию.
Или маленький человек, встроенный в систему, тихонько крутящий свою шестерёнку, которую назначили ему крутить. Не повернёшь, сам попадёшь под неё. Он понимает подлость, которую совершает, и не испытывает от этого ни гордости, ни радости.
Но книга, не только про Глебова. Остальные персонажи важны не меньше, не для раскрытия его характера, а для рассказанной истории.
Убийца переживает, что не убил вовремя своего палача. Тот, кто привык раскрывать тайные заговоры, не может не придумывать новые, чтоб продолжать свою игру. Одни подавленные уезжают, приезжают другие, чтоб уехать в свою очередь. И при всём при этом то, о чем автор умолчал, внезапно проступает будто между строк,
Или самооправдание преступника, или особая форма покаяния, или просто рассказ о прошлом, которое всю жизнь старался забыть. Или рассказ о прошлом, о котором нельзя рассказать.

На днях взялся читать «Дом правительства» Ю. Слезкина. И на втором десятке страниц вдруг потянуло перечитать Ю. Трифонова с такой силой, что невозможно было себе отказать.
Первые чувства от прочтения «Дома на набережной» помнятся смутно. Было это в далеком каком-то 90-м году. Это время, когда закрывались заводы и фабрики, люди теряли свои сбережения, на окраинах СССР шла война. Что-то такое всплывает в памяти эмоциональное при том чтении о несправедливости советского бытия. О подлом приспособленце Глебове. О насущной необходимости перемен. О том, что такие «глебовы» нами управляли до сих пор. О предательстве любви и неизбывной жалости к Сонечке Ганчук.
Времена изменились, поменялись люди, поменялся я сам и читал теперь «Дом на набе-режной» с другими мыслями.
Антон, Химиус, Михикус, Медведь, Левка Шулепа, Соня, Ярик, Батон и другие. Мальчишки и девчонки предвоенной поры. Они живут своей детской жизнью, учатся в одной школе, в одном классе, но это не простые дети. Это дети элиты нашего государства тех лет. Они дети революционеров, героев, воинов гражданской войны, военачальников, ученых, писателей. Им посчастливилось жить в лучшем, самом современном доме Москвы, самом большом доме Европы.
У их родителей и у них есть все: огромные квартиры, персональные автомобили, заграничные командировки, прислуга, лучшие продукты питания, одежда, книги, игрушки, все что нужно из спецраспределителей.
Но не всем так повезло. Вадим Глебов (Батон) живет в маленьком покосившемся двухэтажном доме, в коммунальной квартире недалеко от Дома на набережной. И родители его не элита, а простые рабочие люди.
Здесь проходит солнечное, многоликое, пестрое детство, можно сказать, будущего нашей страны. Однако не назовёшь таким уж беззаботным их детство. Многим из них то и дело приходится выезжать из этого большого дома навсегда, потому что их родителей ночами забирает «черный воронок».
Родители этих детей почти все были выдающимися людьми. Стальные люди, сумевшие победить в страшной гражданской войне, создать великую страну СССР. Принципиальные, волевые, несгибаемые. Им пришлось пройти тяжелейшие испытания царские тюрьмы, каторги, ссылки, голод, войну. Они всегда с кем-то боролись: с самодержавием, контрреволюционерами, предателями, отступниками, приспособленцами, соглашателями.
Так, профессор Ганчук, отец Сони, в годы гражданской войны служил в конной армии Буденного, а затем в губчека. И врагов революции «давил» без суда и следствия, по одному подозрению.
После чего занялся филологией (!) и преподаванием, продолжил борьбу. На этот раз с «литературными попутчиками», «левыми» напостовцами, мелкобуржуазными писателями, кулацкими литераторами и т.д и т.п. А зачем, почему? А потому, что это мощный характер. Это тип людей, которые выросли и возмужали в длительной борьбе за счастье (как они считали) своего народа и жить не могли по-другому.
Их дети росли в иных условиях. И выросли другими людьми. Показательно, что Антон их единственный одноклассник, решивший воспитать в себе смелость и железную волю, изучить все науки, стать настоящим героем, единственный из них, кого они уже тогда считали генеем. Именно он единственный, кто погиб на фронте.

Дети Дома на набережной росли своей дружной группкой, почти в одинаковых услови-ях. У всех есть реальные прототипы в жизни. Кроме Глебова. Как персонаж Глебов был придуман Трифоновым. Именно его автор сделал чужим в их компании. В него вложил все самые ненавистные качества труса и предателя. Великолепно прописанный и будто совершенно настоящий человеческий тип. По моему мнению он больше всего удался писателю.

Дети Дома на набережной выросли, стали, возможно, не плохими взрослыми людьми, честными и порядочными. А возможно, все-таки, в них много было глебовского. Того отрицательного, что Трифонов выписал не только в Глебове, но и в Левке Шулепе. Как бы там ни было, но они точно выросли не сильнее своих отцов.

А их дети, внуки отцов из Дома на набережной уже, ни много ни мало, разрушили великую страну СССР. И это не другая история. Потому, что на вопрос почему и как так вышло, мне кажется, есть ответ в книге «Дом на набережной». Потому, что Ю.В. Трифонов великий писатель.
Надо только очень внимательно прочитать, осмыслить и разобраться…

«Дом на набережной» — прекрасная повесть, написанная мастерски. События стартуют в 30-х и постепенно переносят нас в 70-е. При этом большая часть происходящего в книге связана с жильцами правительственного дома, судьбами интеллигенции. Уже сама эта хронология и основное пространство произведения дают понять, что Трифонов будет затрагивать проблему существования людей в репрессивной системе.

На подобную тему существует достаточно много литературы. Как художественной, так и нехудожественной. И от большинства работ, написанных на эту тему, «Дом на набережной» отличается деликатной интонацией и вкрадчивой тоской. В книге нет драматизма на разрыв аорты, расстрелов, «чёрных воронков» и описаний изнуряющих допросов «врагов народа». При этом читатель отлично ощущает темные стороны сталинизма. Более того, размытость угрозы только усиливает ощущение безысходности. Где есть аресты — там есть и ощущение возможности сопротивления. Пусть бессмысленного, путь неорганизованного, пусть смешанного с глухой яростью. В «Доме на набережной» репрессивное плавно и тихо проникает в повседневность. Никаких резких движений. И начинает казаться, что происходящее — некая норма. Просто есть. Просто бывает и такое. А тогда зачем злиться и сопротивляться? Просто смирись.

Трифонов усиливает это ощущение ненормальной нормальности, выбирая в качестве главного героя человека другого пространства — не из дома на набережной. Как и большинство людей того времени он ютится с семейством в небольшой квартирке. Его быт разительно отличается от быта его одноклассников. Ни тебя лифтера, ни уборщиц, ни огромных библиотек. Ему неясно, как может быть несвежий торт, так как у него дома тот бывает только на дни рождения, он носит куртку с заплатой и с неловкостью отмечает, что даже его отец заискивающе общается с одноклассником из правительственного дома.

Трифонов пишет историю интеллигенции, но показывает ее не из себя самой. Он смотрит на неё глазами своего главного героя — с удивлением, с жадностью и не без зависти.

Интересно то, что Глебов в итоге сам становится частью такого явления как интеллигенция — в финале повести он предстаёт как эссеист, литературовед, специалист такого уровня, которого даже посылают на конференцию в Париж. Его жизнь сложилась вполне удачно. Вероятно, овчинка стоила выделки.

Некоторые герои смотрят на Глебова насмешливо или же с ненавистью, отмечают его холодную рассудочность, пристрастие к буржуазному, желание не просто выжить, а жить хорошо. Хотя можно было бы приписать ему аморальность, нежелание бороться за любовь, защитить несправедливо ущемляемого человека, но делать это совсем необязательно. Трифонов оставляет читателю возможность не только клеймить Глебова за бессердечность и эгоизм, но и понять его нежелание бессмысленно прыгать в костёр.

Нельзя сказать, что герою все решения даются легко и что он совершенно хладнокровен. Рассуждая о том, стоит ли ему стать на сторону потенциального свекра или же лучше выступить против него, Глебов приходит к выводу, что защищать смысла нет. Ему пришлось бы бороться с могучей стихией, которая уничтожила бы всех.

Трифонов не клеймит Глебова. Он показывает с помощью этого персонажа, как непросто среднестатистическому человеку, не явному подонку, но и не святому, выживать в тоталитарной социальной системе.

Интересно, что и жители дома на набережной не показаны автором как однозначно хорошие. Мы видим их людьми разными, со своими достоинствами и недостатками. Потому нельзя сказать, что дом на набережной — сосредоточение святости, а коммунальные квартиры, находящиеся в домах, расположенных по соседству — сосредоточение пороков и мерзости. Трифонов описывает эпоху, время, которое кого-то вынесло на берег, а кого-то утопило. Но если даже речь идёт о береге, то это не райский остров. Просто почва.

«Дом на набережной» — повесть о страхе, который становится частью повседневности. Это не экзистенциальный ужас. Вполне конкретное неприятное чувство ощущения угрозы. Этот страх влияет на поступки, стимулирует выбирать не нравственное, но полезное для своей жизни. Инстинкт самосохранения. И я бы сказала, что он идёт вразрез с этическими установками, хотя в обществе, где государство является и юридическим законом, и этическим, «выжить» и «быть полезным партии» становится чем-то весьма однородным.

Примечательно, что все герои, которые доживают до финала, испытывают смешанные чувства по отношению к прошлому — оно терзает их, но и греет какими-то моментами. Вспоминать — будто протирать грязное окно, сквозь которое пробивается свет. Но это холодный свет промозглого зимнего утра.

«Дом на набережной» оставляет гнетущее ощущение от невозвратимости. Неприятное осознание того, что есть вещи, которые хочется не то, что исправить, а просто не переживать вообще, добавленное к осознанию того, что жизнь невозможно даже поставить на паузу. Не то что отмотать назад.

При этом можно бесконечно говорить о том, что в любых обстоятельствах стоит и можно оставаться человеком. Но Трифонов написал книгу не об этом. Не об этике, не о морали. Он написал о периоде невыживания. Времени, когда любой человек легко мог потерять себя. В физическом ли смысле или в личностном.

«Дом на набережной» — повесть прекрасная тем, что она никого не поучает, не грозит пальцем. В ней просто описывается сложная эпоха, неоднозначные характеры. Жизнь. Это созерцательная вещь, а не дидактическая. И в этом заключается ее большое достоинство. Приятно прочесть неидеологический текст о периоде, который был укоренён в идеологическом.

Тот случай, когда "как" перевесило для меня "что". Не люблю соцреализм и погружение в быт, терпеть не могу читать о семейных змеюшниках и неловких сценах.
И вот, несмотря на всё "не моё", вынуждена признать - отличный текст. Идеальный и гармоничный. Достойный быть зачисленным в русскую классику. С одной стороны, хороший представитель своей эпохи и жанра. С другой - существенно превосходящий своё время.

Текст совсем небольшой и очень концентрированный. Такой экстракт, кажется, требует больше усилий, чем многословный водянистый роман. Фактически перед нам один день из жизни героя, хотя у "дня" есть предыстория и эпилог, а также немало флэшбэков. Тем не менее мне видится отдаленная аллюзия на джойсовского "Улисса", так как несобственно прямая речь рассказа передает поток сознания главного героя, поток очень естественный и уравновешенный. Конечно, не обходится без временных прыжков, без отклонения мыслей к различным предметам, но вся повесть кажется одним сложноподчиненным предложением-периодом с прозрачным синтаксисом и логичным смысло-речевым ритмом. Нет ничего лишнего, ничего, что не добавляло бы новые штрихи в портреты героев или окружающий "пейзаж". Ничего, что перетягивало бы на себя слишком много внимания и нарушало стройность фабулы. В конце автор являет себя и, кратко рассказывая о постсобытиях, отмечает, что всё поведал ему сам герой в подобии исповеди. Интересно, осознавал автор, что перешел к "буржуазному" типу письма, или просто писал как пишется-дышится?

Внешне перед нами соцреализм, совок во всей его "красе". Быт. Быт. Быт. Жизнь типичного инженера Дмитриева в некоей выгодной конторе с возможностью уйти с работы раньше или часами ходить по кабинетам, когда надо с кем-то поговорить о личном. Присматриваемся к деталям - и видим, что автора можно серьезно обвинить в "клевете" на счастливую коммунистическую действительность. Работа, устроиться на которую можно исключительно через блат и по головам других. Школа, отдать ребенка в которую могут только самые одержимые, цепкие и бульдожистые родители. Чтобы купить ребенку форму (типичную форму), отец должен отпроситься с работы. С работы бегает Лена в ГУМ, чтобы заполучить особенную кофточку. Смотрите, смотрите, как оно все было, чтобы... "можем повторить"? или "никогда больше"? (Я выбираю второе.)

Множество мелких бытовых проблем общества заслоняется одной большой проблемой - жилищной. Ясно, что битвы за жилплощадь лежат в фундаменте множества классических произведений мировой литературы. И несравнимо больше квартирных драм остались не "воспетыми" (к счастью, скажу я вам, чтоб им пусто было). Автор не пишет напрямую, в чем главная проблема: тогдашний читатель конечно знает, могло ли государство забрать с концами без компенсации коммунальную комнату матери Дмитриева, или на неё могла претендовать сестра Лора, или еще какая напасть. Я не разбираюсь в советских юридических тонкостях владения недвижимостью, но смутно знаю, что всё было плохо, что продажа-обмен недвижимости были исключительным событием, и даже наличие денег не давало возможности легко приобрести желаемое жилье. И через произведение Трифонова это очень ярко видно. Выживание в коммунальных комнатах с подросшими детьми, получение дач только избранными и их домашними, бюрократический абсурд и подпольное маклерство.

Нет, автор не пишет все это так открыто, он прячется за категориями "высокого" и "этического". А я снова задаю тот же вопрос: понимал ли он, что делает? Что "высокое" и "этическое" раскрывает ужасы существования самого социального государства? "Обмен" - очень, очень искреннее и обличительное произведение о совке в худшем значении слова. Но на поверхности, скрывая все неприглядности - проблема морально-этического выбора.

И как я не хочу о ней писать... Во-первых, это очевидно, а хочется - о хитро (случайно?) скрытом. Во-вторых, не люблю я это нервотрепание. В-третьих, как раз с этим автор немного промахивается.

Я действительно искренне не понимаю, почему человеку, который вынужден медленно умирать от онкологии, лучше среди чужих людей в коммунальной квартире. Кто будет кормить его с ложечки, выносить за ним судно (это в удачном случае), слушать стоны?! Соседи по коммуналке? И не сам же Дмитриев делал это всё в новой квартире? Делала его "коварная" жена или ее мать. Только не говорите, что в счастливом Советском Союзе от рака умирали как-то не так.

Мне не нравится противопоставление мещанства и идейности. И там, и там возможны отвратительные крайности, но и то, и другое может быть прекрасным в любви к жизни как она есть, к телесности и красоте - к духу и чувствам. Мне не нравится противопоставление: вот есть правильная семья, а есть неправильная. Правильные романтики-бессребреники против неправильных пробивных утилитаристов. Я не верю в эвгеничную этику, которая передается по наследству. Все гораздо сложнее. Мой (не такой уж маленький, я полагаю) жизненный опыт показывает, что в пробивных семьях нередко рождаются мечтательные дети, привыкшие к удобствам и именно поэтому не замечающие их и не дерущиеся за них. А в семьях романтиков вырастают обиженные, иногда просто завистливые люди, которые добытое своё держат всеми тридцатью двумя зубами, так как знают, что значит жить без этого и как трудно это достается. Да, я понимаю, как сложно пережить бесчувственность ближнего. Жена Дмитриева Лена (случайно или не случайно) делает ошибку за ошибкой с точки зрения семьи Дмитриева. Но как я понимаю Дмитриева, который наконец-то получает заботу и удобства, который, уважая и ценя "романтизм" и филантропию матери и деда, искренне не видит, а что такого в том, что его красивая и пробивная женушка устраивает его быт (не исключено, что пробивную Лену также влечет непохожесть на неё Дмитриева, его "романтическая правильность").

И мне очень больно (почему-то эта история из пары предложений больше всего поразила) за сестру Дмитриева Лору, которая явно тоже не против того, чтобы кто-то устроил её быт, а не, честно не понимая её жизненной усталости и нереализованной женственности (эй, я феминистка, но женщина должна иметь выбор и в сторону женственности и слабости, если этого хочет), "романтически" гнал её снова на полгода в палатки (бр-р-р).

Не хочу вспоминать о любовнице Дмитриева Тане. Она симпатична честностью (не стала обманывать мужа) и не симпатична слабостью (да сколько можно по-щенячьи заглядывать в глаза человеку, который к ней холоден). Она "могла бы быть ему лучшей женой"? Вряд ли. Два слабохарактерных мечтателя на одной жилплощади... Сомнительно. Но не могу не отметить, как талантливо буквально парой мазков-предложений очерчена и эта семейная драма, о которой можно было бы также много написать.

Не хочу упоминать о главной "ошибке" Дмитриева: он занял должность, которая готовилась для его друга. Хотя всё было сделано за него самого, он был пассивной стороной, все же это был шанс проявить благородство и оказалось определяющей точкой невозврата. Однако... неужели кто-то искренне живет с мнением, что он никогда, никогда, никогда в жизни не сделал ничего предосудительного? Поздравляю фарисея солгамши.

Хочу упомянуть самую большую фальшь Трифонова. Она не в очевидной подлости маленького, даже не достоевского, а гоголевского или чеховского человечка. Такой реалистичный, такой правдивый, такой совершенный текст портится чисто советским абсурдом - наследственностью-классовостью. Генетическим детерминизмом. Дед Дмитриева - давний революционер, сидел за советскую власть. А дед Лены Лукьяновой - хозяин мастерской, эксплуататор! Они не просто разных жизненных взглядов и это вовсе не рождение нового перестроечного дельца или классическое вечное противостояние прагматиков и мечтателей, описанное еще великим Диккенсом. Они разных, враждебных классов - вот и вся разгадка морального конфликта. Хоть ты тресни, а всё предопределяет твоё происхождение. Аристократизм наоборот. Все высокие рассуждения и тонкие оттенки (уже предал или еще нет, грешки и подлости маленького, на самом деле обычного, как ты и я, человека) этим перечеркиваются. Ну, спишем на время? Или на бесчувственность и предательство творческого мастерства самим автором, который таким образом приравнивается к главному герою, олукьянивается, переходит границу этического, обменивает талант и истину на конъюнктуру.

Па-беларуску...

Тутака...

Той выпадак, калі "як" пераважыла для мяне "што". Не люблю сацрэалізм і заглыбленне ў побыт, цярпець не магу чытаць пра сямейныя змяюшнікі і няёмкія сітуацыі.
І вось, нягледзячы на ўсё "не маё", мушу прызнаць - выдатны тэкст. Ідэальны і гарманічны. Варты быць залічаным у рускую класіку. З аднаго боку, добры прадстаўнік сваёй эпохі і жанру. З другога - істотна пераўзыходзіць свой час.

Тэкст зусім невялікі і вельмі канцэнтраваны. Такі экстракт, падаецца, вымагае больш намаганняў, чым шматслоўны вадзяністы раман. Фактычна перад нам адзін дзень з жыцця героя, хоць у "дня" ёсць перадгісторыя ды эпілог, а таксама нямала флэшбэкаў. Тым не менш мне бачыцца аддаленая алюзія на джойсаўскага "Уліса", бо няўласна простая мова аповеду перадае плынь свядомасці галоўнага героя, плынь вельмі натуральную і ўраўнаважаную. Вядома, не абыходзіцца без часавых скачкоў, без адхілення думак да розных прадметаў, але ўся аповесць падаецца адным складанападпарадкаваным сказам-перыядам з празрыстым сінтаксісам і лагічным сэнсава-маўленчым рытмам. Няма нічога лішняга, нічога, што не дадавала б новыя штрыхі ў партрэты герояў або навакольны "пейзаж". Нічога, што перацягвала б на сябе зашмат увагі і парушала зграбнасць фабулы. У канцы аўтар яўляе сябе і, коратка расказваючы пра постпадзеі, зазначае, што ўсё напісанае апавёў яму сам герой у пэўнай прынагоднай споведзі. Цікава, усведамляў аўтар, што перайшоў да "буржуазнага" тыпу пісьма, ці проста пісаў як пішацца-дышацца?

Вонкава перад намі сацрэалізм, савок ва ўсёй яго "красе". Побыт. Побыт. Побыт. Жыццё тыповага інжынера Дзмітрыева ў нейкай выгоднай канторы з магчымасцю сысці з працы раней ці гадзінамі хадзіць па кабінетах, бо трэба з тым-сім пагутарыць пра асабістае. Прыглядаемся да дэталяў - і бачым, што аўтара можна сур'ёзна вінаваціць у "паклёпе" на шчаслівую камуністычную рэчаіснасць. Праца, уладкавацца на якую можна выключна праз блат і па галовах іншых. Школа, аддаць дзіця ў якую могуць толькі самыя апантаныя, учэпістыя і бульдожыстыя бацькі. Каб набыць дзіцяці форму (тыповую форму), бацька мусіць адпрасіцца з працы. З працы бегае Лена ў ГУМ, каб натрапіць на адмысловую кофтачку. Глядзіце, глядзіце, як яно ўсё было, каб... "можам паўтарыць"? ці "ніколі больш"? (Я абіраю другое.)

Мноства дробных побытавых праблемаў грамадства захіляе адна вялікая праблема - жыллёвая. Ясна, што бітвы за жылплошчу ляжаць у падмурку мноства класічных твораў сусветнай літаратуры. І незраўнана больш кватэрных драмаў засталіся не "апетымі" (на шчасце, скажу я вам, хай яны гараць). Аўтар не піша наўпрост, у чым галоўная праблема: тагачасны чытач канечне ведае, ці магла дзяржава забраць з канцамі без кампенсацыі камунальны пакой маці Дзмітрыева, ці на права валодання ім магла прэтэндаваць сястра Лора, ці яшчэ якая трасца. Я не разбіраюся ў савецкіх юрыдычных тонкасцях валодання нерухомасцю, але цьмяна ведаю, што ўсё было дрэнна, што продаж-абмен нерухамасці быў выключным здарэннем, і нават наяўнасць грошай не давала магчымасці лёгка набыць жаданае жытло. І праз твор Трыфанава гэта вельмі яскрава відаць. Ліпенне ў камунальных пакоях з падрослымі дзецьмі, атрыманне лецішчаў толькі выбранымі ды іх сямейнікамі, бюракратычны абсурд і падпольнае маклерства.

Не, аўтар не піша ўсё гэта так адкрыта, ён хаваецца за катэгорыямі "высокага" і "этычнага". А я зноў задаю тое самае пытанне: ці ведаў ён, што робіць? Што "высокае" і "этычнае" раскрывае жахі існавання самай сацыяльнай дзяржавы? "Абмен" - вельмі, вельмі шчыры і выкрывальны твор пра савок у найгоршым значэнні слова. Але на паверхні, хаваючы ўсе непрыгляднасці - праблема маральна-этычнага выбару.

І як я не хачу пра яе пісаць... Па-першае, гэта відавочна, а хочацца - пра хітра (выпадкова?) прыхаванае. Па-другое, не люблю я гэтае нерватрапанне. Па-трэцяе, якраз з гэтым аўтар хібіць.

Я сапраўды шчыра не разумею, чаму чалавеку, які мусіць марудна канаць ад анкалогіі, лепш сярод чужых людзей у камунальнай кватэры? Хто будзе карміць з лыжачкі, выносіць за ім судна (гэта ва ўдалым выпадку), слухаць стогны?! Суседзі па камуналцы? І не сам жа Дзмітрыеў рабіў гэта ўсё ў новай кватэры? Рабіла ягоная жонка ці яе маці. Толькі не кажыце, што ў шчаслівым Савецкім Саюзе ад раку паміралі неяк не так.

Мне не падабаецца супрацьпастаўленне: вось ёсць правільная сям'я, а ёсць няправільная. Правільныя рамантыкі-бяссрэбранікі супраць няправільных прабіўных утылітарыстаў. Я не веру ў эўгенічную этыку, якая перадаецца ў спадчыну. Усё значна больш складана. Мой (не такі ўжо малы, я мяркую) жыццёвы досвед паказвае, што ў прабіўных сем'ях нярэдка нараджаюцца летуценныя дзеці, якія прывыклі да выгодаў і менавіта таму не заўважаюць іх і не б'юцца за іх. А ў сем'ях рамантыкаў вырастаюць пакрыўджаныя, часам проста зайздрослівыя людзі, якія здабытае сваё трымаюць усімі трыццацю двума зубамі, бо ведаюць, што значыць жыць без гэтага і як цяжка гэта дастаецца. Так, я разумею, як складана перажыць нячуласць блізкага. Жонка Дзмітрыева Лена здымае партрэт мужавага бацькі, Лена (выпадкова ці невыпадкова) робіць памылку за памылкай з гледзішча сям'і Дзмітрыевых. Але як я разумею Дзмітрыева, які нарэшце атрымлівае клопат і выгоды, які, паважаючы і шануючы "рамантызм" і філантрапію маці ды дзеда, шчыра не бачыць, а што такога ў тым, што ягоная прыгожая і прабіўная жоначка наладжвае ягоны побыт (не выключана, што прабіўную Лену таксама вабіць непадобнасць да яе Дзмітрыева, ягоная "рамантычная правільнасць"). І мне балюча за сястру Дзмітрыева Лору, якая яўна таксама не супраць таго, каб нехта наладзіў яе побыт, а не, шчыра не разумеючы яе жыццёвай стомы і нерэалізаванай жаноцкасці (гэй, я феміністка, але жанчына мусіць мець выбар і ў бок жаноцкасці ды слабасці, калі гэтага хоча), рамантычна гнаў яе зноў на паўгода ў намёты (бр-р-р).

Не хачу згадваць пра каханку Дзмітрыева Таню. Якая "магла б быць яму лепшай жонкай". Наўрад ці. Два слабахарактарныя летуценнікі на адной жылплошчы... Сумнеўна. Але не магу не адзначыць, як таленавіта літаральна парай мазкоў-сказаў акрэсленая і гэтая сямейная драма, пра якую можна было б таксама многа напісаць.

Не хачу згадваць пра галоўную "памылку" Дзмітрыева: ён заняў пасаду, якая рыхтавалася для ягонага сябра. Хоць усё было зроблена за яго самога, ён быў пасіўным бокам, усё ж гэта тая вызначальная кропка незвароту і шанец праявіць высакародства. Аднак... няўжо нехта шчыра жыве з меркаваннем, што ён ніколі, ніколі, ніколі ў жыцці не зрабіў нічога неасуднага? Віншую фарысея схлусіўшы.

Хачу згадаць самы вялікі фальш Трыфанава. Ён не ў відочнай подласці маленькага, нават не дастаеўскага, а гогалеўскага ці чэхаўскага чалавечка. Такі рэалістычны, такі праўдзівы, такі дасканалы тэкст псуецца чыста савецкім абсурдам - спадчыннасцю-класавасцю. Генетычным дэтэрмінізмам. Дзед Дзмітрыева, як высвятляецца - даўні рэвалюцыянер, сядзеў за савецкую ўладу. А дзед Лены Лук'янавай - гаспадар майстэрні, эксплуататар! Яны не проста розных жыццёвых поглядаў і гэта зусім не нараджэнне новага перабудовачнага дзялка або класічнае вечнае супрацьстаянне прагматыкаў і летуценнікаў, апісанае яшчэ вялікім Дыкенсам. Яны розных, варожых класаў - вось і ўся разгадка маральнага канфлікту. Хоць ты трэсні, а ўсё прадвызначае тваё паходжанне. Арыстакратызм наадварот. Усе высокія развагі і тонкія адценні (ужо здрадзіў ці яшчэ не, грашкі і подласці маленькага чалавека) гэтым перакрэсліваюцца. Ну, спішам на час? Ці на нячуласць і здраду творчаму майстэрству самога аўтара, які такім чынам прыроўніваецца да галоўнага героя, алук'яньваецца, пераходзіць мяжу этычнага, абменьвае талент і ісціну на кан'юнктуру.

“Обмен” – первая из камерных повестей “московского цикла” известного советского писателя Юрия Трифонова (1925-1981). В связи с повсеместным распространением культуры АУЕ, выражение “камерная повесть” звучит свежо и по-новому (камерный оркестр – это Михаил Круг с музыкой, дающий концерт в тюремной камере), но, не будем глумиться над собой, благо, всегда есть кому это сделать. Трифонов – вообще замечательный писатель, но, в данном случае, привлекает еще и тем, что оказал явное влияние на таких наших современных классиков, как Пелевин, Сорокин и Татьяна Толстая.

“Обмен” вещь небольшая, но писатель умудрился втиснуть в текст бездну смысла (а не “смыслов”, как привыкли изрекать нынче молодые политиканы-питекантропы). Сюжет произведения прост: тяжело заболела мать инженера Дмитриева. У семьи Дмитриева комната в Москве и у матери комната, надо произвести срочный родственный обмен на двухкомнатную квартиру, иначе комната пропадет. Ситуация понятна для человека с советским опытом, остальным придеться прослушать небольшую лекцию о квартирном вопросе в СССР, а литературные аллюзии, параллели и влияния – это чуть позже.

Разумеется, в СССР не было ничего бесплатного, как бы там ни бесновались неосоветские пропагандисты, таперича их армия. Пресловутые “бесплатные квартиры” (вместо нынешней “мучительной для трудящих” ипотеки) вовсе не были бесплатными. В наши дни, “закабаляя” себя ипотекой лет на 20, молодая семья получает жилье сразу и, с некоторыми ограничениями, оно юридически находится в ее собственности. Совсем не то было в СССР. Во-первых, “бесплатную” жилплощадь можно было ждать и 10, и 15, и 20 лет. Да, были всяческие льготники: вот, в повести, ветеран Гражданской войны, через год он уже имеет комнату в Москве. Партноменклатура еще была, например, и квартиры их были иными, строились по спецпроектам. Во-вторых, средний советский человек оплачивал, или, выражаясь, по Марксу, “авансировал” государству свою будущую квартиру. Отдельная жилплощадь еще была в его далеких мечтах, а он уже платил за нее. Как? А налоги же, явные и скрытые! 1. В СССР были налоги. Подоходный, кажется, составлял 13%, плюс профсоюзные и партийные взносы, расчитывавшиеся из зарплаты. 2. Были еще и скрытые налоги. Людей “общипывали” при покупке “предметов роскоши”. Такими, к примеру, советская власть считала телевизор или мебель. Стоили они дорого. Не говоря уже об авто. Да, хлеб в Союзе был дешев, 14 коп. “черняшка” и 22 коп. белый нарезной батон. 3. Советским трудящимся банально недоплачивали, зарплата в 120 руб. была нормой. Были пенсии в 50-60 рубликов, такие вот нищие бабуси и покупали в продмагах половину черного “кирпичика” за 7 коп. и поллитра кефирчика на обед. 4. А во времена мудрого товарища Сталина часть зарплаты изымалась у граждан при обязательной подписке на облигации внутреннего займа. При этом, тов. Сталин отдельных квартир вообще не обещал, ширнармассы жили в коммуналках и бараках, лишь артистка Любовь Орлова на своей даче, но были и большие победы. Где-то эти сизого цвета сталинские “ценные бумажки” еще хранятся, на дне старого чемодана. Все жду, когда же оплатят. Видимо, после нашей победы. Завершая эту мучительную “лекцию”, надо внести последний штрих: жилье в СССР в большинстве случаев было не в собственности граждан, а государства. Продать его было нельзя. Распоряжался им исполком. Он все и решал. Отсюда центральная коллизия произведения: обмен. Написана, повесть, к слову, в 1969 г.

Конечно, Трифонов не антисоветский писатель, это вам не дидактический и занудный Солж. Желающим советских ужасов 70-х рекомендую “Одлян” Габышева, роман о детской “зоне”, произведение, богатое фактурно, но литературно весьма слабое. Трифонов же очень тонкий мастер, он работает на полутонах, очень точно передавая атмосферу того времени.

Тут нет ни подвалов Лубянки, ни генерала Гоголя, пьющего водку из граненого стакана и им же закусывающего (хруст стекла: “На здорове!”). Это же почти 70-й год, у власти пришедший пять лет назад на пост и еще довольно молодой, бодрый и добрый Брежнев. Нет, все застенки, вся эта советская палаческая машинерия, были в порядке, но кровь Леонид Ильич ручьями не лил. Но, Боже, какая же гнетущая атмосфера в повести! Унылые серые новостройки Москвы, грязное слякотное метро, мрачный адский троллейбус, везущий главного героя мимо длинного заводского забора, потом ему виден пивной киоск, толпа мужчин в черном, как грачи на картинке из школьного учебника (Саврасов?), некоторые отошли чуть в сторонку, по одному, по двое тянут из кружек пиво.

Удивительно, как много персонажей втиснул в повесть из 60 страниц Трифонов. На первом плане жена Дмитриева – Лена, “женщина-бульдог”, как ее называют родственники мужа, переводчица с английского, человек, ставящий задачи и упорно добивающийся их выполнения. При этом, Трифонов вовсе не рисует портрет московского монстра женского пола. Тут снова у автора некоторая полутень. Лена, в принципе, ведь, хорошая жена, и мужа она по-своему тоже любит (Дмитриев вспоминает их турпоездки в Болгарию, в Батуми, любовь), а обмен со свекровью затеян ради дочери Наташеньки.

Увы, снова немного экономики. Семья инженера Дмитриева из трех человек: он, жена Лена, дочь Наташа живут в одной комнате коммунальной квартиры. Подросток-дочь за ширмой, супруги – на удачно купленной чешской тахте. Не очень-то удачно, тахта расшаталась и скрипит. Дмитриеву срочно нужно занять 60 рублей, для хорошего врача матери Исидора Марковича (4 консультацииХ15 рубликов, итого: 60 руб. Медицина в СССР была бесплатной).

И, вот, Дмитриев размышляет, у кого бы ему занять эти шесть червонцев? И – не у кого! В конце концов, он берет деньги в долг у своей коллеги по “ГИНЕГА” (правда, страшное название?) и бывшей своей любви, Татьяны. Это липкое ощущение “советского клея”, в котором копошатся, увязнув, люди (Сорокин потом напишет “как мухи в меду”), оно выражено просто прекрасно. “Мучился, изумлялся, ломал себе голову, но потом привык. Привык оттого, что увидел, что то же — у всех, и все — привыкли”. Дмитриев любил Таню, а женился на Лене. Мальчиком хорошо рисовал, а стал инженером по насосам. И, медленные, но неумолимые жвала советского коллектива, адской “ГИНЕГИ”. И крайне ограниченные ресурсы, и еще советский дефицит всего. Дмитриев приезжает к Тане. На донышке бутылки в шкафчике на кухне у нее осталось 100 гр. коньяка. Или, герой на уличной распродаже покупает две банки дефицитной сайры (можно понять, что в обычной госторговле ее нет, это в Москве называлось, “выбросили”). “Лена любит сайру”, – Татьяна Никитична, помню, это прекрасно!

Повесть постепенно населяется персонажами. Тут отец Дмитриева: сын повторил судьбу отца, тот в молодости хорошо писал фельетоны и рассказы, а стал инженером-путейцем. И дед, старый большевик, репрессированый, вернувшийся из ГУЛАГа (прямо это не говорится, но руки у юриста, закончившего при царе Петербургский университет, натруженные). И снова любопытный прием у Трифонова. Разумеется, критиковать советскую действительность “справа” могли только белоэмигранты, будь-то либерал Набоков или, Боже упаси, какой-нибудь Шульгин. Но, внутри, была возможность критики “слева”. Называлось это в те годы “возврат к ленинской норме”. Так, в повести на даче родни идет спор об “омещанивании”. Тут, у автора, снова уход в полутона: старый революционер и коммунист дает парадоксальный ответ.

А “ленинскую норму” потом гениально обстебал Сорокин в своей “Норме”: как регулярное поедание советскими людьми “нормы” – брикетика говна. Даже, кажется, можно точно назвать место в трифоновском “Обмене”, где Владимира Георгиевича при чтении, что называется, “перещелкнуло”. И Пелевин (не лауреат Сашка, а Виктор Олегович) Трифонова, конечно, тоже читал. Прекрасная повесть “Вести из Непала”, Любочка, “мы провода под током”, ужас советской смерти, помните? Неудивительно, что под током, ведь Люба работает в троллейбусном парке. Кстати, это строки Пастернака. Довольно смешные у поэта вышли стихи, про любовь электромонтера. “Под током”, да-с! Странно, ну, ладно. И у Татьяны Толстой в хорошей вещице описание поездки в московском троллейбусе времени застоя, совершенно трифоновское по звучанию.

В самом финале поездка в троллейбусе и, здесь, у Трифонова дан крайне интересный символ: на остановке сидела щенная сука овчарки. И вдруг запрыгнула в салон. Дмитриев позвал ее и она вышла. Человек уехал, а собака преданно смотрела на него с тротуара. Зачем эта собака? Из сталинского ликвидированного лагеря, что-то шаламовское? Нет. Образ брошенной любви Тани? Вряд ли. Что-то римское, волчица, Ромул и Рем, основатели города... Вот только в Москве не волчица, а овчарка. Не быти Третьему Риму, как бы намекает нам писатель Трифонов? Очень странный, сложный символ.

Но завершается повесть “хорошо”. Маклер, конечно, обманул (еще одна характерная советская деталь, маклер) и юрист исполкома в первый раз отказал. Но вмешалась энергичная Лена, во-второй раз все документы были в порядке, и, успели, обмен совершился. Мать быстро умерла от рака, Дмитриев слег с гипертонией, старую дачу снесли, на ее месте построили стадион “Буревестник”. Итог: жизнь продолжается. Такой вот советский хэппи-энд.

Эта повесть-роман у меня в голове сильно перекликается с фильмом Эльдара Рязанова "Гараж". Вроде все милые интеллигентные люди, а как вопрос касается собственности или каких-то плюшечек от жизни - превращаются в тигров, готовых перегрызть друг другу глотки. Герои Трифонова - это вовсе не хомо советикус, как пишут в некоторых рецензиях, а вполне обычные люди, типажи, существующие в любую эпоху.

Есть автор, безымянный рассказчик, который явно учился с персонажами в одном классе и знал всех взрослых, Дом на набережной и прилегающий к нему Дерюгинский переулок. Он рассказывает историю в трех временных пластах: середине тридцатых годов, послевоенных сороковых и начале семидесятых, и отпечаток эпохи на происходящем безусловно есть: вот одноклассники ребят куда-то пропадают вместе с семьями, исчезают куда-то и буйные соседи по коммуналке; вот в институте будущему выпускнику предстоит сделать непростой моральный выбор, потому что в стране идет борьба с безродным космополитизмом, и преподавательнице немецкого, этнической немке, например, предлагают сдать переаттестацию, ибо ее диплом не соответствует советскому, а ее мужа-еврея помаленьку выживают с кафедры; а вот уже в начале семидесятых состоявшийся успешный литературовед приходит в мебельный добывать по блату антикварный стол и внезапно встречает бывшего одноклассника, которого сначала даже не вспоминает, как зовут.

Есть "серый человечек", "приспособленец" Вадим Глебов, который в детстве и юности отчаянно завидовал лихому Левке Шулепе, у которого было все, что так хотелось иметь Глебову: богатые и влиятельные родители, квартира в знаменитом Доме на набережной, уважение ребят, расстилающееся впереди блестящее будущее. Сам-то Глебов рос в тени Дома на набережной, в коммунальной квартире, с обыкновенными родителями (папа-химик на фабрике, мама без образования и меняющая работу), звезд с неба не хватал. В детстве, помимо гениальной придумки с батоном белого хлеба, принесенного в школу, звездный час его пришелся на время, когда мама работала в кинотеатре билетершей и он водил ребят по одному-двое на сеансы по блату, девочка одна даже поцеловаться предложила в обмен на вожделенный фильм. А потом р-раз! - и Левка Шулепа этот же фильм показывает у себя на квартире всем желающим.

Есть Соня Ганчук, нежная интеллигентная девочка, влюбленная в Глебова с шестого класса. Глебову Соня вроде как даже и не очень нравится, но когда он уже учится в институте на кафедре профессора Николая Васильевича Ганчука, как-то сам собой начинает захаживать к Ганчукам в гости. И живут они в том же Доме на набережной, и квартира у них большая, и мебель хорошая, бюстики скульптурные на шкафу, опять же... Мама Сони Юлия Михайловна неодобрительно подмечает за "нынешней молодежью" ("нет-нет, Дима не такой, что ты!") вещизм, любовь к материальным благам, квадратным метрам - "неужели в деревянном домике вам жилось и творилось бы хуже?". "А что ж сама не уезжаешь в деревянный домик, мама?" - ехидничает Соня, и весь пафос маминого ответа "Мне все равно, где я живу, я живу согласно своему внутреннему распорядку" - это как раз сродни "нет хлеба - пусть едят пирожные". Человек без желания расти и двигаться вперед - существо.

Есть Антон Овчинников, герой, в школе совершил опасный трюк - на девятом этаже перелез с одного балкона на другой, всегда был храбр, отважен, любим девочками. И погиб на войне в сорок втором году, записавшись добровольцем. А глебовы остались. В эвакуации. И шулепы остались. В дипломатической поездке.

А мой любимый персонаж в книге - Левкина мать, Алина Федоровна. Видно, что у человека с детства все было хорошо, и она по инерции это хорошее поддерживает, тоже приспосабливаясь к эпохе, удачно выходя замуж, отсекая все ненужное. Вроде бы тот же Глебов, но без капли зависти и мещанства, укоренившихся из нищего детства.

Книга наполнена яркими образными сценами, словно оживающими перед глазами (так и вижу бомбардировщики в небе над Москвой, жильцы высоток стремятся укрыться в подвалах, и женщина с толстой девочкой на руках шипит: "Всю бы немчуру из дома к чертовой матери" и со словами: "Нет уж, подождите" отпихивает больную женщину, и ребята несут ее на руках в подвал пешком, только бы успеть), размышлениями о новых Раскольниковых и не только, рождает много вопросов и рефлексии.