Пошехонская старина

Книга является отличным проводником в историю российского крепостного права. Салтыков-Щедрин не особо романтизирует ту рабовладельческую эпоху, показывая весь ужас (а местами это был действительно кровавый ужас) положения крепостных, бесчеловечность системы отношений господ и челяди. Пожалуй из "Пошехонской старины" я узнала о той эпохе больше, нежели из уроков истории в школе, может всё потому, что писатель рассказывает более понятным языком и в большей степени на примерах. При таком раскладе невозможно не сопереживать угнетенным, бессловесным, загубленным, нельзя сослаться на отвлеченность понятий, когда перед тобой раскрывают историю той же Матренки, которая от безысходности умирает по собственной воле. Невозможно отделаться от образов, подобных ей, ибо они до того живы, что жалко про них читать. Сложно представить, что значит не иметь своей жизни от слова совсем. Дикость! Но было же такое.

Диких историй Салтыков-Щедрин приводит много. Это удивляло, сначала в чистом виде, потом с примесью удовольствия, так как житейские истории с перчинкой я люблю читать. Приводило в замешательство деление своих собственных детей на любимчиков и постылых, причем вполне осознанное и напоказ, грубое и наглое. Изумляться начинаешь с этого. Потом идет описание немилосердного жития дворовых, отчего еще больше погружаешься во мрак, воссозданный писателем в своем произведении. Иногда автор веселит забавными личностями, наподобие Струнникова, и не обходил стороной драмы помещичьих семей, но это уже ближе к концу.

И вот не могу не сравнить эту книгу с недавно читанной "Ложится мгла на старые ступени". Оба произведения - отражение воспоминаний прошедшего времени (просто разного столетия), но насколько по-разному исполнена задумка. Когда читаешь "Пошехонскую старину", осознаешь и мысль, которую хочет донести до тебя писатель, его цель, не говоря об умении автора, как мастера слова, заинтересовать читателя, приковать к себе, в то время как у Чудакова как будто такого стержня и нет. Вот за что люблю русскую классику - нет в ней разочарования. Её хочется читать снова и снова.

С теми, кто называет эту книгу "энциклопедией помещичьей или какой-либо другой жизни середины XIX века" я бы поспорила. Если и называть данное произведение так громко, то, на мой взгляд, это скорее энциклопедия пороков человеческих. И крепостное право здесь скорее основа для того, чтобы все эти пороки заиграли всеми красками, как канва для вышивки, подберешь ее цвет и текстуру правильно - вышивка будет смотреться эффектно. Единственный человек в романе, вроде бы осененный печатью интеллекта, и тот оказывается мямлей и трусом, на его же глазах ему изменяют и разоряют кровное имение, а он сложа руки на все смотрит и просто сбегает. Браво Салтыкову-Щедрину. Он, как настоящий художник, пытаясь показать свою современную действительность, "копнул" намного глубже, предоставив нам очень яркие примеры библейских семи смертных грехов: чревоугодие, лень, сладострастие, гнев, зависть, алчность, гордость. Само произведение включает в себя галерею рассказов, с градиентом от настоящего ужаса до комичности (впрочем, комичность тоже щедринская, обличающая и не очень веселая). В целом роман оставляет после прочтения горькое послевкусие. Если не боитесь прозы, дышащей каждым словом беспросветностью и скрытой болью за русский народ, то это произведение вам скорее всего понравится.

С самоуверенностью неспециалиста я думаю, что представляю себе, что же такое крепостное право. Не потому, что помню все даты закрепощения, понимаю смысл выражения "вот тебе, бабушка, и Юрьев день" и знаю, каким боком в этом вопросе отметился Алексей Михайлович Тишайший. А в том смысле, что сцены забивания крепостных насмерть или истязания их, путем привязывания к столбу на весь день, или еще каких издевательств меня не поражают, я к ним в принципе готова.

"Пошехонская старина" мне понравилась не столько за то, что "открывает глаза" на творившийся беспредел, сколько за то, как она написана. Рассказывает Салтыков-Щедрин вдумчиво, неторопливо, многословно. Кому-то может показаться, что нудно, но меня эта речь убаюкала, затянула-таки в пошехонское болото. Не зря ведь местность там болотистая - и жизнь такая же. Тяжелая, мрачная, тревожная - не только у крепостных, у хозяев тоже, у детей хозяйских. Одни тревожатся как бы скопить побольше, другие - как бы наказания лишнего не схлопотать, третьи - как бы с голоду не помереть. Тревоги у всех разные, а счастья что-то вот ни у кого не видно.

Толика счастья проступает в то самое пошехонское раздолье, когда щедро мечутся на стол запасы да разносолы, когда шумно гуляют праздники, когда весело играют дети, а в остальное время что? А в остальное время работа до седьмого пота. Запуганная тишина в душной детской. Существование впроголодь (для всех, хотя и в разной степени) и судорожное запасание на зиму.
Наверное, нужно обрушить гнев на помещиков, выжимающих из крепостных все соки, но как-то не хочется. Без сомнения всё это жутко, дико, страшно и жестоко. Но когда такой порядок вещей всасывается с молоком матери, наблюдается с пеленок, сложно требовать от человека иного взгляда на жизнь. Увы, не каждому дано увидеть и понять, а уж воспротивиться могут и того меньше. Не стали лучшими учениками - и на том спасибо.

Но всё же удивил меня Михаил Евграфович, удивил. Единственный ли из нашего пошехонья, кто прозрел, понял, попытался достучаться? Но весь текст как будто написан сейчас, когда рабство считается дикостью, когда сечь плетьми - что-то абсолютно жуткое, когда дети становятся центром вселенной. Именно с такой ошарашенностью и ведется этот рассказ. Или это уже мой мозг сам подставляет нужные интонации? Не знаю. Но книга замечательная.

"Пошехонская старина" - это история жизни помещичьей семьи при крепостном праве. Хотя повествование и ведется от лица вымышленного героя - Никанора Затрапезного, но в произведение очень много воспоминаний самого автора, его детских впечатлений. А воспоминания в целом мрачны и печальны. Салтыков-Щедрин обличал крепостной строй, показывал всю несправедливость деления людей на "господ" и "слуг".
Хотя произведение очень серьезное, но читается легко. Узнала много нового о быте и нравах того времени.
Читать всенепременно.

Игра в «Классики», тур № 6, 1-я заявка, 5 ход.

Никогда не думала, что скажу это, но читать произведение Салтыкова-Щедрина оказалось интересно. Лучше всего,о каком-либо времени, расскажет человек, сам прошедший через него. И роман Салтыкова-Щедрина лишнее тому подтверждение. Читая "Пошехонскую старину" начинаешь забывать, что на дворе 21 век и с головой окунаешься в девятнадцатый, что и не удивительно. Быт в книге описан настолько детально, что это могло бы показаться скучным, если бы не было настолько занимательно. Хорошо то, что автор описывает не только господ, но и крестьян, поочередно вырисовывая каждую личность, уделив ей порой целые главы.
Вообще,можно скачать, что "Пошехонская старина" не имеет целостного сюжета, каждая глава в ней - отдельный, законченный рассказ, однако, персонажи этих рассказов так или иначе связанны между собой, родственными узами, либо тем, что просто живут в одной местности. Среди этих историй найдутся и веселые и грустные, но так или иначе, все они правдиво, без прикрас, описывают Россию того времени. Из-за этого в голове часто возникает вопрос аналогичный тому, который сам Салтыков-Щедрин задал в одной из глав своей книги:

«Пошехонская старина» стала моей первой полноценной встречей с Салтыковым-Щедриным — и это было настоящее откровение. Школьные отрывки, конечно, не в счёт: только сейчас, в зрелом возрасте, пришло время для полного понимания и острого, почти физического восхищения его беспощадным гением.

Перед читателем разворачивается гигантская галерея образов помещичьей России: скаредных, хитрых, невежественных, а иногда — что страшнее — по-своему добродушных, но от этого не менее разрушительных в своей патриархальной косности. Автор бичует пороки системы, где человек — лишь функция от своего сословия.

Самая пронзительная для меня история — судьба старшей сестры главного героя, Нади. Щедрин мастерски показывает трагедию, лишённую даже намёка на романтику. Надя — неумная, некрасивая и безнадёжно заурядная «девица на выданье», чья главная и единственная мечта — просто выйти замуж, потому что «так положено». Её мимолётная влюблённость в блестящего прожигателя жизни — не вспышка души, а скорее реакция на внешний лоск, доступный её пониманию. Но система неумолима: её брак с одноруким городничим — это сделка, логичный итог. Самое страшное в её истории — даже не разочарование, а полное отсутствие рефлексии. Надя не была способна понять, что такое счастье, а что — несчастье. Найдя свою роль в бесконечных родах и хозяйственных хлопотах, она, по словам автора, «считала себя счастливою и даже не помнила, что когда-то мечтала о другой, более широкой доле». Её итоговое «счастье» — это счастье растения, которое наконец-то полили; трагедия, которую даже некому осознать.

Именно из этого кошмара выросли блестящие, опережающие время мысли автора о воспитании. Описывая собственный опыт — антисанитарию, равнодушие матери, отчуждённость отца, где «воспитание, собственно, заключалось в том, что дети никому не мешали» — Щедрин противопоставляет ему ясный гуманистический идеал. Для него правильное воспитание — это развитие в ребёнке Человека. Он прямо говорит: «Надо, чтоб дитя понимало, что на свете, кроме людей, состоящих в непосредственном с ним соприкосновении, есть еще люди, есть общество, есть человечество».

Вот главный контраст, который он проводит:
Было (в его детстве, в «старине»): воспитание как дрессура, подавление воли, подготовка к роли в сословной иерархии. Ребёнок — собственность, обуза или будущий исполнитель воли родителей.
Должно быть (по его убеждению): воспитание как развитие личности, разума, совести и социального чувства. Ребёнок — будущий член общества и человечества, а не просто семьи или сословия. Это воспитание, основанное на уважении, разумной свободе и широком кругозоре.

Становится понятнее, как из «пошехонской» трясины вырос гениальный сатирик: личный ужас под маской инфантилизма стал материалом, который его мысль, как алхимик, превратила в кристально ясную и гуманную философию. Его критика — не брюзжание, а фундамент для построения чего-то лучшего.

«Пошехонская старина» — это не просто исторический роман. Это глубоко личная, выстраданная книга-диагноз и одновременно — проект выздоровления. После неё я с новым пониманием берусь за «Историю одного города» и «Господ Головлёвых». Теперь ясно: Щедрин — автор не для детей (если не считать его гениальных, но взрослых сказок) и даже не для юношества. Его сатира требует жизненного опыта, чтобы оценить всю глубину отчаяния и силу ярости, спрятанную за его «эзоповым» слогом. В двадцать лет я бы, наверное, соскучилась и не одолела книгу (или не поняла в полной мере. Поняла ли прочтя сегодня?). Сейчас, в сорок, — испытываю почти благоговение перед этой мощью мысли и честностью. Это чтение, после которого мир видится острее, а собственное прошлое — понятнее.

К моему удивлению книга о старине, крепостном праве и событиях предшествующих
его отмене, оказалась очень актуальной и злободневной!

В последнее время принято романтизировать этот период истории. И всем кто ведется на эту моду очень советую прочесть это произведение. Тут показана жизнь мелких помещиков и крестьян без прикрас. Очень тщательно описаны все сферы их жизни от воспитания, питания, быта, традиций замужества и до пагубных привычек, которые рушат судьбы.

Повествование ведется от лица помещицкого ребенка, через которого Салтыков-Щедрин описывает свое детство. Написано просто бесподобно! Каждая жизненная история того или иного персонажа захватывает и не оставляет равнодушным. Очень жалко крестьянских девок. Да и вообще женская доля показана с самой горькой ее стороны.

Мне кажется Михаил Евграфович один из самых недооцененных классиков русской литературы. А “Пошехонская старина” определенно маст рид для любого зрелого человека.

Конечно, от современности то общество далеко, но книга приоткрывает поздний период, когда уже стоял вопрос об отмене крепостного права, демонтаже феодальной системы и переходу к буржуазному обществу, когда феодалы превратились в паразитов и перестали отрабатывать свой "профит". Это не документальные хроники, а нарративная рефлексия эпохи перед отменой крепостного права. По сути рассказывает о "российских неграх" и жизни их господ. Да сюжет достаточно статичный и вялотекущий, но он описывает веху в истории, про которую забывают сказать скучающие по вальсам Шуберта и хрустом французского багета.

Сидит на краешке стула, смотрит строго-строго, едва причмокивая губами в попытках что-то сказать, но не говорит. Всё плохо: разруха в головах, закон на бумаге, а жизнь идет так, как у всех. Всё плохо, грязно, пошло, но не у вас, а у нас.
Вот так я воспринимаю Щедрина. "Пошехонская старина" - удивительное произведение, не похожее ни на что другое среди щедринского наследия: здесь тебе ни сатиры, ни иносказания, ни аллегории, зато автобиографичных сведений хоть отбавляй. Здесь нет наслаждения грязью, как это было в "Господах Головлевых".
"Житие Никанора Затрапезного, пошехонского дворянина" - такой жанровый подзаголовок готовит читателя к своеобразному отстранению автора/рассказчика от происходящего. Мы ждем святости, описания тяжелой жизни и преодоления всех бытийных невзгод на пути к вечному, а получаем что-то другое. Здесь нет места разуму, здесь нет места чувствам. Все произведение пропитано недопониманием прошлого.
Композиционно "Пошехонская старина" делится на несколько частей: описание детства, лишенного любви, игр, забав и собственно того, что мы привыкли называть детством; галерея господ (большей частью родственников, некоторые из которых сумасброды, ярые и жестокие крепостники); галерея крепостных (и кстати сказать, здесь нет сожаления, активного сочувствия: народ страдает, это все мерзко, но привычно и не вызывает никакой боли у тех, кто рядом. Иными словами, здесь нет идеализации крепостных); галерея помещиков-соседей.
Интересно, что, рассказывая о своем детстве или о том, что было прожито, Никанор не затрагивает область чувств, описание действительно происходит отстраненно. Рассказчик с горечью повествует о разделении детей на любимчиков и постылых, но не говорит о том, что он и его постылый братья, сестры чувствовали. Всё это заключено лишь в поступки и ранний нравственный упадок. Так, Степка-балбес, будучи тем самым нелюбимым сыном, не выказывает душевной боли, а лишь начинает вести себя соответствующе нелюбимому ребенку: он хамит, подслушивает взрослые разговоры, ведет себя не слишком послушно. Вообще, все разделение среди детей проявляется только в области питания: одним дают больше и вкуснее, другим - остатки. А где чувства?
Показывая жизнь матери, которая вышла замуж в 15 лет и первые три года не была принята в семью (над ней посмеивались сестры мужа, издевались над ее купеческим происхождением), рассказчик не задается вопросом, как все это смогла вытерпеть девчонка, увезенная в чужую семью, одинокая, вышедшая замуж за сорокалетнего мужчину. В сердце рассказчика нет места сочувствию, состраданию, поскольку всё занимает боль прошлого, грязного. Он не пытается оправдать мать: ведь ее никто не научил быть женой, мамой, подругой, воспитательницей, а сама она, попав в жестокую среду, должна была лишь думать, как не пропасть, не сгинуть, не сломиться. В итоге она стала жесткой помещицей, эдакой лайт-версией Плюшкина.
Рассказчик путешествует в свое детство, вспоминая ушедших уже крепостных, их нравы и обычаи. Он усердно изображает замкнутый помещичий мир, далекий от того идеального, какой мы привыкли видеть в романах 19 века: помещики все сплошь глупы, крестьяне жестоки по отношению друг к другу, нет духовности, воспетой идеализирующими мир писателями. Крепостной любит свою жену, которая была раньше мещанкой, но пожертвовала своей свободой и закрепостилась ради мужа. Мать Никанора пытается одолеть непокорную, вступает в неравную нравственную борьбу, а все остальные стоят в стороне, обособленно, не вмешиваясь в происходящее и даже не оценивая его. Все заканчивается плачевно, но авторская позиция здесь непонятна: крепостной говорил, что наложит на себя руки, он-то сможет, в отличие от грозящей сделать это жены. "Но и до этого дело не дошло, а разрешилось гораздо проще". Вот как? Чья-то жизнь более ценная?
При этом автор может оправдать тех, кто изначально ему симпатичен или похож на него самого. Я пытаюсь намекнуть на Бурмакина, чье мировоззрение несостоятельно, идеализировано, - словом, не подготовлено к жизни. Ах и ох, святая простота, нравственность, женственность (прям Блогом и Соловьевым запахло, но до них еще далеко). Как только оказывается, что надо помочь сформироваться этому, что надо проявить силу, что надо быть мужчиной и идти до конца, автор вместе со своим героем поднимает лапки вверх и признает, что ошибся, а исправлять ситуацию он не может. Он-де не такой.
Сидит мой Михаил Евграфович на стульчике, представляется Николаем Щедриным, пишет роман, остраняясь от чувств, эмоций и даже местами от здравого смысла. Показывает он грязь, боль, беспросветность, но нет места состраданию в его сердце, нет места поискам выхода в его разуме. Всё бренность и тлен.