Родная речь

Я стою на кухне в неярком свете лампы и варю макароны. Высыпаю белые цилиндры в кипяток, слушая их предсмертный крик, наслаждаясь их агонией. Ногой в синем носке, видавшем виды синем носке, прожившем долгую жизнь синем носке, я притоптываю от нетерпения, от желания впиться в плоть замученных пенне и утопленных фузилли своими зубами, растерзать их, в память о всех прочих замученных и страдающих. Я варю макароны, помешивая их старой деревянной ложкой, помнящей еще мою прабабку, с тяжелой рукой и недобрым взглядом. Огрубевшей от каждодневной грубой и изнуряющей работы, с въевшейся в трещины и морщины огородной грязью и запахом хлева и хлеба, с ороговевшими ногтями, доблеска вычищенными простым кухонным ножом, вскрывшим немало рыбных, овощных и птичьих туш, источенным и истертым до полупрозрачности, этой самой рукой, в точности похожей на другую её руку, разве что одна из них левая, а другая, соответственно, правая и отличаются они друг от друга только тем, что торчат из тела моей прабабки с правой или левой стороны. Они не выбирали свою сторону, приняли её безропотно и с достоинством, а разве могут руки роптать? Руки и ноги лишь приложения к телу нашему или кого другого, как вот прабабкиного, например, как боженька создал, из праха ли или из кости того праха, как вложил душу бессмертную, так и велел всем членам к душе той прилагающимся работать без устали. Тело прабабки моей, покрытое простой крестьянской одеждой и само огрубело, заострилось. Свело артритом, что левую руку, что сестру её зеркальную. Рукой той артритной, тяжелой, грубой, брала она ложку, вырезанную по случаю то ли мужем, то ли сынком старшЫм, не упомить уже, удобная ложка оказалась – и молоко мешать сподручно, и по хребту вытянуть оглоеду из младших, которые работать не хотят, а жрать-то поди все горазды. Брала ложку несчетное количество раз и опускала в варево. Не всегда, конечно. Война, проклятая, даром что сынка старшого прибрала-спрятала, так и младших не каждый день накормить давала.
Когда я беру эту ложку и мешаю ей трупы макарон, ничего не происходит. Никакой бытовой магии, просто удобная ложка, единственное моё прабабкино наследство, отполированное огрубевшей рукой до темного внутреннего блеска. Я, в синих носках, варю макароны, надо мной медленно кружит теплый свет от потолочной лампы, в голове у меня родная речь, вокруг поздний вечер и тишина. Тишина.

«Совсем еще ребенком я питал в своем сердце два противоречивых чувства: ужас жизни и восторг жизни». (с) Шарль Бодлер

«Словно смерть и страх смерти – его спутники жизни, более того, его вторая жизнь, которую он незаметно проживал помимо первой. Словно страх смерти – его второе «я», жившее в нем помимо первого.» (с) Арнольд Штадлер «Однажды днем, а может быть, и ночью…»

Казалось бы, прекрасный выбор для праздничного посленовогоднего чтения: роман неизвестного мне автора из благополучной Австрии с мирным и уютным названием «Родная речь», отсылающим к старому доброму школьному учебнику.

И вдруг обжигающе-холодным душем полился на меня концентрированный яд винклеровских образов, я очутилась в пугающем мире авторской речи, в которой «родными» были слова «смерть», «гроб», «могила», «повешение», «самоубийство», «мученичество» и тому подобные.

Я не могла понять, что, где и с кем происходит. Герой – ребенок, юноша или уже взрослый? Это тёмные фантазии или реальность? Живет ли герой в большой семье или единственное его родное существо – это резиновая кукла? Кто автору эти несчастные повешенные Якоб и Роберт? Возлюбленный и соперник? Двойное самоубийство влюбленных в Австрии? Или это уже мой бред? Живое и мёртвое странным образом смешивалось, переплеталось, превращалось из одного в другое, порождая одновременно художественную реальность почти в равной степени отвратительную и неотпускающую. Авторский угол зрения был не просто непривычен, а вызывал почти болезненные ощущения.

Возникали ассоциации с первой частью «Шума и ярости» Фолкнера - дискомфортным, но необыкновенно эмоционально наполненным текстом, заставляющим одновременно погружаться в разные временные и смысловые слои произведения. Роднит Винклера и Фолкнера и неразрываемая связь с местом: как Фолкнер описывал до боли знакомое ему пространство – «участок земли размером с почтовую марку», так и Йозеф Винклер не покидает своей деревни, распятой на кресте двух пересекающихся улиц.

Австрийские деревеньки, расположенные в предгорьях Альп, с их чистенькими сказочными домиками, ярко-зелеными лугами и упитанными рыжими коровами с мелодичными колокольчиками всегда казались мне некими идиллическими поселениями, подходящими для пасторалей с участием улыбающихся пастухов и кокетливых пастушек.

Деревня Йозефа Винклера – это будто бы «изнанка» сказочных сюжетов, мир грубости, бесчувственности, тяжелого отупляющего труда и привычности разного рода потерь и смертей, жизнь, выносимая лишь для людей с толстой шкурой, защищенных основательной туповатостью и полным отсутствием фантазии. Совсем не место для ребенка с поэтической нежной и трепетной душой и болезненной восприимчивостью.
Что делать, если жизнь кажется невыносимой? «Он был ростом примерно с ирис, когда впервые захотел умереть», - писал о своем герое другой австриец, Арнольд Штадлер. Маленький Зеппль, не находя себе места в жизни, душой почти уходит в царство Аида. Но впасть в спасительное забытье не удается, «восторг жизни» и личностный потенциал настойчиво требуют выхода. Тянуться к людям и добиваться их любви кажется невозможным, остается последнее средство – язык. Родная речь.

«Тому, кто любит язык больше, чем людей, уже ничто не угрожает, кроме ада...»

Роман Йозефа Винклера – это повествование о двух извечных силах, управляющих существованием — эросе и танатосе. И грезящий о мученической смерти герой воспринимается как отчаянно живой, он вновь и вновь с удивительной энергией бросается навстречу жестокому или равнодушному миру в надежде на миг блаженства, принятия, любви. Вера и надежда героя ощущаются как чувства глубоко религиозные, даже если выражаются в непривычной и даже шокирующей форме. Зеппль В. кажется прямым потомком пронзаемого стрелами Святого Себастьяна, родившимся, чтобы услышать крик Мунка и вечно метаться между отчаянием мира абсурда и бессмысленных страданий Йозефа К. к сознательному мученичеству христианских святых. В мире, в котором вынужден жить герой Винклера, человек, жаждущий спасения, бесконечно далёк от Бога, и рай, и ад, и Страшный суд - всё ощущается им как внутренние процессы, он сам себе и отец, и сын, и тот дух, который соединяет разные сущности в одну.

Отсюда и сложность текста, который представляет собой даже не поток сознания, а, скорее, сплав хтонических образов, всплывающих из глубин подсознания с идеальными картинами, основанными на христианских представлениях о мире и человеке. Это скорее не текст, а живая запечатленная речь. Речь яркая и эмоциональная, местами сбивчивая, местами грубая, местами трогательно-нежная, безжалостно-честная и не знающая стыда. Речь откровенная, но не грязная. Речь еще нерожденного ребенка, речь маленького мальчика, речь бунтующего подростка, грустного взрослого, которому невозможно прожить без маски. Помните у Бодлера «куски скелета, большим подобные цветам», «агаты, похожие на глаза мёртвой женщины"? Проза Винклера воспринимается как нечто родственное. Это удивительно поэтичный прозаический текст, в котором, как мне кажется, есть те самые бодлеровские «..величье низкое, божественная грязь». Жизнь, может быть, и не сильнее смерти. Но сильна как смерть любовь. Ну, а еще:

«Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.»

Запись в дневнике 1.

Йозеф, я бы на твоем месте был бы поосторожнее и не давал бы читать такое кому попало. Если бы твой роман увидел док, он бы спокойно поселил бы тебя на соседней койке и дал бы много радужных пилюль, которые бы начисто убрали из твоей головы все эти мысли о смерти. Мы с тобой росли в совершенно разных условиях, в разное время, но у меня возникало впечатление, что я читаю себя, если бы я мог красиво писать. Мое бумагомарательство всего лишь насмешка над литературой, твои же сочинения — поэзия жизни и смерти. Ты сын от двух отцов: Бориса Виана и Юкио Мисимы. Первый вдохнул в тебя дух сюрреализма, второй — жажду смерти и желание прикоснуться к нежному юношескому бедру.

Ты любил это существо — свою куклу, нечто среднее между живым и мертвым, ты любил ее и о! как ты хотел ее смерти. Убить мертвое, в этом есть что-то вдвойне привлекательное, двойное удовольствие. Ты носил на себе улыбку мертвеца, гипсовую посмертную маску, ты прятал ее под сердцем. Ты отождествлял себя с Иисусом, а своего отца с Гитлером. Ты — анемичный страдалец, несущий на своих плечах крест своей деревни, с пшеничным веном на голове, с ногами в коровьем навозе. Этот крест давил на тебя всю жизнь, ты его стыдился и никак не мог скинуть. Ты любил мать. Ты ненавидел мать. Ты ненавидел отца. Ты ненавидел отца еще не родившись, сидя в утробе матери, изучая мир своим лицом без век. Какой-нибудь запылившийся психоаналитик из Вены приплел бы сюда Эдипа и его комплексы, ты бы рассмеялся ему в лицо. Тем не менее, ты с радостью занимал место отца в кровати, рядом с мамой, когда того не было дома.

Каково это — быть паршивой овцой в собственном доме? Не найдя понимания у отца и матери, ты его у других. Тот художник и русская крестьянка, они заменили тебе неудавшихся родителей? Как думаешь, кем бы ты стал, если бы ты родился в другом месте, в другой семье?

Ты рос в близких отношениях с Богом, теперь, твое богохульство — это протест против десятка лет у него в услужении. Это осквернение всего святого, что было важно для тех людей, которые тебя окружали в детстве. Если бы ты рос среди патриотов, ты бы жег флаги и осквернял памятники героям страны. Мелкие пакости обидевшегося ребенка.

Твой роман можно было бы воспринять как исповедь, но это не так. Тебе не в чем исповедоваться, ты выворачиваешься наизнанку, извлекая все, что накопилось: мечты, фантазии, прошлое, грезы, мысли... Ты жонглируешь словами, они летают туда-сюда, повторяясь, меняя смысл, извращая свое значение, ты играешься.

Каждый раз, читая книгу, я занимаюсь поисками тайных знаков. Когда я читал тебя, что-то постоянно маячило на границе моего разума, еле уловимая разгадка. Гроб-яйцо, Иисус, водворенный в чрево матери-куклы — что это? Символы, метафоры, образы, поражденные болезненным разумом? Твой текст пестрит яркими образами, но что они заключают в себе? И как их воспринимаю я? Я вижу то, что ты вкладывал в них, или то, что хочу видеть?

В какой-то момент слова поплыли у меня перед глазами, заворачиваясь в спирали, образовывая те самые зубчатые колеса, о которых писал Акутагава. Мой мозг прошел сквозь эти колеса и на выходе получилась аппетитная лапшичка. Еще через пару дней мозг превратился во вполне съедобную кашку, я пожаловался доку, он дал мне пару пилюль, я поспал, денек провел с "Доктором Кто" и снова чувствую себя пандой.

Иди ко мне, Йозеф, я посажу тебя себе на колени и прижму к своей груди. Ты будешь моим Якобом, я твоим Робертом, мы возьмемся за руки и умрем. Вместе.

Приписка врача: Панде Винклера больше читать не давать! Настоятельно прошу внимательно проверить содержимое нашей библиотеки и исключить подобные опасные для пациентов сочинения!

Вот и я не могу сложить из этих разрозненных кубиков мыслей, роящихся в голове, единую картинку того, что же я прочитала. И по аналогии с тем, как главный герой книги говорит о себе, я могу сказать, что мне понравилась эта книга и совершенно не понравилась; что в ней масса героев, которых можно и нужно обсудить и в то же время эта масса не стоит обсуждения и совершенно не важна; что в книге нет сюжета и это полнейшая катастрофа, но при этом сюжет этой книге категорически не нужен и как замечательно, что его там нет; что автор переусердствовал с моментами, касающимися религии, церкви, облаток-Иисусов, но правдой будет и то, что без мыслей о вере и обо всем, что с ней связано, вопросы смерти поднимать было бы странно; и так далее, и так далее. Крайне противоречивая книга, крайне странные у меня от нее впечатления, да и оценка выставлена практически "пальцем в небо" и она может перестать соответствовать действительности уже через неделю, когда я соберу свою голову в кучу и осознаю, что мне эта книга просто не может нравиться.

А дальше будет очень многословно.

Начну я с того, что расскажу в какой форме написана "Родная речь", ибо я об нее чуть не убилась и чуть не выкинула читалку в окно. Эта книга - поток мыслей, поток сознания, поток воспоминаний, когда пишущий совершенно не задумывается о том, как это будет выглядеть и восприниматься, он просто вкладывает в бумагу все то, что есть на данный момент в его голове. Поэтому мы получаем очень плотный текст, который делится на абзацы крайне редко (и, кажется, довольно бессистемно), при этом довольно трудный для восприятия. Мысли скачут, автор не заботится о том, чтобы отделить один смысловой фрагмент от другого, и велика вероятность того, что читатель просто закроет "Родную речь" после процентов 20 книги. Говорю это на собственном опыте: после примерно четверти книги я поняла, что не понимаю вообще ничего, поэтому "Родная речь" была отложена, а я взялась пробовать вторую книгу автора, но что-то "Кладбище горьких апельсинов" понравилось мне еще меньше и я вернулась к отложенному мыслепотоку, начав читать его с начала и теперь уже делая пометки о том, что происходит, и только в таком варианте процесс чтения пошел.
Что интересно: последняя часть (конечно, образно выражаясь, ведь никаких частей/глав/разделов у Винклера нет) вдруг начала делиться на абзацы, перестала быть сплошной и превратилась в небольшую нарезку каких-то фактов. Что этим хотел подчеркнуть автор (а явно же что-то хотел) я не знаю, но это бросилось в глаза. Такое ощущение, что под конец с автором вдруг случилось "Кладбище горьких апельсинов" (ибо там как раз вот такая довольно рваная подборка историй, по крайней мере в тех 15-20%, что я прочитала), и он совершенно забыл о том, как и что писал до этого.
Еще буквально пара фраз о форме, и закончу про это. Я не то чтобы знаток психологии, но интересовалась и интересуюсь околопсихологическими книжечками, в которых современные авторы, явно переиначивая прописные истины под тематику своих книг, рассказывают, как достичь всяческих равновесий и дзенов, как открыть в себе творческие начала, и прочее, и прочее. В одной из таких книг автор советует каждое утро, как только вы проснулись, нет, не идти делать зарядку или чистить зубы, а хвататься за ручку и тетрадку и писать 3 страницы текста. Буквально все, что приходит в голову. Если ничего не приходит - придумайте, что писать, пишите одно и то же слово, но три страницы испишите. И мне до сих пор кажется (хотя я так это и не проверила), что это откуда-то из приемов в психологии - давать изливаться всему тому, что сидит в мозгах, в той или иной форме. И по моим ощущениям, автор этой книги активно использовал подобную методику - садился за машинку или за листы бумаги и понеслась. Эх, дать бы эту книгу тому, кто разбирается в устройстве человеческой головы, да послушать выводы. Хотя, тут и выводы не нужны - поговорим о содержании и сразу станет все понятно.

Как-то логично поделить эту книгу на какие-то условные разделы у меня не очень получилось. Потому, что в ней нет четкой хронологии, временной конкретики и какой-то логики, которую я привыкла видеть в книгах. Но для меня выделились следующие моменты:

• Детство главного героя. Эта тема занимает явно больше половины книги. Герой пишет о себе, рассказывает каким он был в юном возрасте, начиная от первого воспоминания (его за подмышки поднимают, чтобы он посмотрел на свою мертвую бабушку в гробу) до, наверное, поступления в училище. Он надеется освободиться от всего того, что тянется за ним с тех самых пор, но он все больше загоняет себя в клетку.
• Настоящее время. Те немногочисленные моменты, когда мы видим героя, ласкающего свою надувную куклу или гуляющего с ней по городу. И, кажется, пара упоминаний из разряда: "Сейчас я пишу эту книгу, и мне кажется....".
• Герой в стеклянной утробе матери. Нет-нет, вы не ослышались, приличная часть книги посвящена рассказу о том, как еще нерожденный Зеппль (а так зовут нашего главного героя) находился в стеклянном (а значит, прозрачном) животе своей матери, как он смотрел из него на мир, как пытался подать матери знаки, чтобы та поняла, чего он хочет, как ждет момента, когда у него отрастут острые ногти, чтобы разрезать материн живот, выбраться наружу и добраться до еще одного такого же, из стеклянного живота, с которым время от времени удавалось переглянуться. Довольно неожиданная, фантастично-бредовая выдумка, которая, к моему удивлению, достаточно гармонично вписалась в текст и кажется, что на самом деле гораздо более глубокая, чем увиделось мне.
• О Варваре Васильевне и Якове Меньшикове. Как раз та небольшая часть, которая заскакала в плане формы. Добавлю, что и в плане содержания я ее несколько недопоняла. С одной стороны - вполне отвлеченная история о женщине, ее детях и Якове Меньшикове, о которых рассказывается как бы со стороны, с использованием "он", "она", "они" применительно к героям этого кусочка. Но с другой стороны, нет-нет да и проскочит то самое "я" касательно Якова, нет-нет да и проведешь аналогию с нашим старым знакомым главным героем с пишущей машинкой. Самая противоречивая для меня часть, касательно не тематики, а именно формы и героев.

  И не смотря на полную хаотичность повествования, автору удается поднять уйму вопросов, тревожащих его. При чем совершенно четко могу сказать, что это книга о проблемах автора. Все то, о чем он рассказывает, - это его жизненный багаж, это его старые и новые раны, это "недолюбленность" в детстве и ее последствия, это влечение к мужчинам и отношение общества к этому, это вопросы религии и веры (и обязательно отдельно, а не вместе), это красота смерти, как естественный итог.

  И, возможно, я буду судить однобоко, но для меня эта книга в первую очередь о том, что бывает, когда детей не любят так, как должно. Резиновая кукла, которую хочется разрубить топором на куски или наоборот оживить - это из детства, это о маме, это о той книжке про кукол, на которую не дали денег. И ношение посмертных масок на лице, как символ того, что у героя нет самого себя. Он примеряет разные маски, но не бывает сам собой. Это тоже из детства, где мальчика дразнили полубабком за то, что ему приходилось следить за братом и мыть посуду, но ведь он на самом деле не был таким. И где приходилось есть хлеб, от которого его воротило. И где приходилось воровать деньги, чтобы купить себе книги. И тотальное одиночество в попытках найти себя, которые, по-видимому, не особо увенчались успехом. Хотя пишущую машинку ему все же подарили, что, наверное, позволило хоть как-то обрести себя. И, кажется, если копнуть несколько глубже, то можно найти еще энное количество ниточек, тянущихся из детства, в котором ни отец, ни мать ни разу не сказали ему о том, что любят его. И так и тащит он это крестьянское детство из деревни в форме креста на своих плечах.

  Хотела обойти тему религии стороной, так как я в этом совершенно не разбираюсь и не люблю литературу с подобной тематикой, но нет, не получится умолчать, так как есть то, о чем хочется сказать. Огромное количество текста посвящено религии. Множество фантазий главного героя связано с религиозными персонажами: он то мечтает сыграть Иисуса в деревенском представлении, то считает себя братом того же Иисуса, то он из стеклянного живота наблюдает, как его ведут на распятие, то ему мнится, что он тот, кто впоследствии стал Люцифером, то он видит в гробу тело Якоба, которое потом вкушается всеми, и еще множество подобных вещей, в которых я совершенно не сильна и не могу делать выводов, поэтому конкретно эти страдания прошли совершенно мимо меня. Но я зацепила несколько интересных размышлений на эту тему. Я сама очень скептично отношусь к, так сказать, институту церкви, и считаю, что вера и церковь никак не связаны. Поэтому слова о том, что Рождество - это "передышки убийц под рождественской елкой", а завтра снова убивать во имя Бога и с благословения церкви, или абсурдный рассказ священника о том, почему нельзя по пятницам есть сосиски в тесте оказались мне понятны и даже близки.

  Ах, как я резво начала выделять основные темы, и сейчас в третий раз буду говорить об очень важном вопросе, а именно о смерти, которой пронизана вся книга без исключения, от и до. Я даже не говорю о посмертных масках, которые мы встречаем практически на первых страницах (и лично я долго сидела в недоумении с вопросами: "Что? Маски? Посмертные? Где он их берет? Какого хрена тут вообще происходит?". Но потом меня отпустило). В этой книге множество смертей и это единственное, что восхищает главного героя, шутки на тему смерти - единственное, что заставляет его смеяться, фантазии на эту тему - то немногое, что приносит ему удовольствие. И нет, он не бредит жизнью после смерти, он принимает ее как финальный аккорд, и дальше его уже интересует только мертвое тело во всей своей красоте и идеальности.

И так далее, и тому подобное, и кажется, что дополнительные комментарии излишни.
И оно вроде бы должно быть ужасно, а нет, пробирает до мурашек. Быть может потому, что в книге этому не придается какого-то сверхзначения? Ведь автор просто пишет, без самокритики или без каких-то оценок. Но в этом правда есть что-то такое, действительно завораживающее.
А еще вот отмечу рассказ от лица куклы в самом-самом начале этой книги. Ох и снились они мне потом, брррр. Но блестяще: куклы приходят на кладбище искать могилы своих бывших хозяев-детей, куклы просят не хоронить их вместе с умершими детьми, ведь получается, что их хоронят заживо, куклы тоже могут умирать. Я, честно говоря, никогда не боялась кукол, но, кажется, в детские магазины с игрушками я еще долго не пойду.

Ну и коль уж начала обо всем, то и о гомосексуализме скажу пару слов. Мне показалось, что это самая болезненная, самая какая-то надрывная нота книги, автор где-то прямо, где-то довольно завуалированно поднимает эту тему, но, честно говоря, я бы не сказала, что этот момент настолько значителен здесь, как все остальное. Потому что наряду с гомосексуальными фантазиями, мыслями и действиями, в книге вполне достаточно традиционных моментов того же плана: и за голыми девушками главный герой подглядывает, и мать мастурбирует, и отец с матерью даже неловко целуются при детях и так далее. Не спорю - градус разный, и я не могу сравнивать тоску по мертвому мальчику с наблюдениями за голой женщиной. Но не могу сказать и того, что это как-то сильно выпячено на передний план.
Кстати, сюда же: в "Родной речи" есть упоминание смерти двух мужчин, которых застрелил 12-тилетний мальчик. Об этом, говорят нам, было написано в газете. В "Кладбище горьких апельсинов" был буквально точно такой-же момент. Интересно, насколько эти книги пересекаются в своем содержании?

И под конец (да-да, конец обязательно будет) хочу сказать о некоторой метафоричности, красочной описательности (наверное, тут должно быть какое-то красивое научное слово, но я его не знаю) этой книги. От некоторых формулировок я восторженно попискивала, ибо такие нереальные образы что некоторые моменты я несколько раз перечитывала, что для меня вообще-то несвойственно.

Я не знаю, может быть меня Винклер поломал, но я в исключительном восторге от цитат, похожих на эти, и даже сейчас еще раз их перечитала и снова впечатлилась. И еще в книге действительно много вещей, рассказ о которых совершенно не впишется никуда, но молчать об этом совершенно невозможно: игра в футбол глухонемых (каак, как это возможно описать так, что хочется орать в голос?), бабушка, которая нуждалась в помощи, и если ее не получала, то выходило не очень хорошо, камера вместо головы и так далее. И можно часами размышлять над вопросами: "Что это? Автор/герой действительно сумасшедший? Или он гребаный гений?", и не находить ответа.

В общем и целом, автор не для всех. От слова совсем. И даже, возможно, не для меня. Но знакомство интересное, быть может я даже когда-нибудь куплю эту книгу в бумажном варианте, дабы подчеркнуть все то, что понравилось и иметь возможность в любой момент пролистать пару-тройку страниц этой странной, но чем-то цепляющей книги.

Инструкция по применению лекарственного средства
Международное название препарата: Muttersprache
Химическое название: моногидрат винклеровой кислоты
Фармакотерапевтическая группа: эметик-депрессант
Состав: 50% раствор мортидо, параноидальный делириум, мемуарная логорея
Фармакодинамика. Средство оказывает угнетающее воздействие на нейроны головного мозга, нарушая синаптические связи и препятствуя выработке эндорфинов. Терапевтическая эффективность проявляется в снижении синдрома «розовых очков», уменьшении вероятности развития клинических форм наивности. Высокотоксичный препарат. При неправильном применении отрицательное воздействие фатально.
Фармакокинетика. Несмотря на токсичность низкая степень абсорбции. До 4% препарата метаболизируется в головном мозге, остальное выводится из организма в течение недели в основном с желчью.
Показания к применению: рациональное мышление, позитивное мировосприятие, здоровая психика.
Противопоказания: дети до 99 лет
Способы применения: разовое визуальное поглощение препарата дозами, удобными для пациента. Высокая вероятность передозировки. При наступлении ярко выраженных негативных побочных эффектов применение прекратить до полной очистки организма. Одновременное употребление наркотических веществ и алкоголя может привести к необратимым мозговым изменениям. Привыкание обычно не развивается.
Побочные эффекты: острое депрессивное состояние, нарушение сна, ночные кошмары, дезориентация, нарушение цветового зрения вплоть до развития протан-дефекта, частичная дислексия.
Лекарственная форма: книга (идеальная форма - ректальный суппозиторий - в связи со сложностью производственного процесса не используется).
Условия хранения: хранить в недоступном для людей месте.

Начну с очевидного, но тем не менее странного заявления: это не бестселлер. Книгу можно охарактеризовать как философский трэш эпохи постмодерна. Она почти обо всём понемногу. Можно брать любой её аспект и писать о нём очень много, поэтому комплексная полноценная рецензия по ней займёт места не меньше, чем сама книга. Распространяться по поводу сюжета, которого тут нет в развёрнутом виде, я тоже не считаю возможным или необходимым – сюжет тут не является целью. Я рассмотрю только несколько наиболее необычных философских и формальных художественных аспектов книги.

***

Смерть и гомосексуализм часто ставятся в пару в различных культурных проявлениях. Cамураи, например, часто исповедовавшие и всячески превозносившие крепкую мужскую дружбу, должны были по своему кодексу всегда быть готовыми к смерти, размышлять о ней и всячески к ней стремиться. Смерть была возведена на уровень культа. Стремление к смерти у них соседствовало с гомосексуальными актами, которым уделялось не меньше внимания и им придавалось не меньше значения – японцы, они ко всему подходят основательно. Ещё можно вспомнить преторианцев, которые тоже успешно совмещали эти занятия, древних греков, римлян и прочие милые народы, которые не брезговали этой нестандартной формой любви (а также многими другими ещё более экзотичными) и совмещали её с различными философствованиями. Юкио Мисима, затронувший в своих произведениях сочетание этих тем, перенял и продолжил эту эстафету уже в дни близкие к нашим. Его гомосексуальные фантазии идут рука об руку с фантазиями и мыслями о смерти. Если подбираться ещё ближе, то Варгас Льоса тоже сочетает гомосексуальные фантазии Кейсмента с постоянным присутствием опасности (смерти) на страницах одной книги. Тяжело, казалось бы, напрямую увидеть общее в этих двух столь разных темах и найти связь почему они так часто встречаются. Но эта связь есть и её происхождение можно достаточно просто объяснить через переворачивание другой часто встречающейся пары таких понятий как «жизнь» и «любовь», если вспомнить бахтинскую идею инверсии двоичных противопоставлений.

Винклер подхватывает эстафету и продолжает развитие тем. Гомосексуализм, то скрытый, то явный, идёт в паре с постоянными фантазиями на тему смерти. Не всегда гомосексуализм в прямой форме, иногда это просто различные другие сексуальные девиации, иногда взгляд через призму гомосексуализма, даже если речь идёт об обычных гетеросексуальных отношениях – во взгляде автора всегда присутствует этот гомосексуальный фильтр. Гомосексуализм и смерть сплетаются двумя нитями в одну и идут сквозь всю «Родную речь». Естественно, что такое соседство просто не может не породить лёгких искр некрофилии. Однако, знаете, тут некрофилия не такая грубая, как её принято видеть (какая она по-моему мнению и есть) – она тут приобретает художественный характер и переходит в такую платоническую некрофилию. В ней есть своя эстетика, как бы ужасно это не звучало, но эта эстетика исключает физический акт в прямом смысле и остаётся исключительно умозрительной. Любовь и жизнь в перевороте рождают нам смерть и некрофилию – это всего лишь обратная сторона в этике Винклера, это именно та карнавализация (или инверсия), о которой говорит Бахтин, на таком непривычном европейскому читателю материале.

С другой стороны гомосексуализм и лёгкая форма некрофилического флирта не преподносятся тут как нечто неестественное или наоборот естественное. Тут снимаются эти рамки. Для героя всё это проявления бытия, которые просто есть сами по себе и не несут никакой оценки. Они для него так же естественны, как и всё остальное. Чистый не затуманенный моралью и обычаями взгляд на всё вокруг – это попытка создания сверхчеловеческой позиции с которой Винклер пытается преподнести предметы и явление такими, какими они являются вне критериев человеческой оценки.

Католичество это культ смерти. Любая религия в которой есть загробная жизнь превращается в культивирование смерти и превращает жизнь в предэтап. С такой точки зрения жизнь земная всего лишь подготовка к жизни загробной, она не существенна как таковая, не имеет ценности, а является строго утилитарной фазой. Неудивительно, что такие темы как гомосексуализм и смерть соседствуют с темой католичества. Культ смерти, если на него смотреть как на комплексное явление, не может не включать в себя всех смежных понятий, в том числе и любви, веры, своей философии, своей красоты и пр., а раз речь идёт о карнавализации всего этого и происходит выворачивание, то в результате и получаются такие неестественные формы и сочетания. Винклер объединяет эти темы и ведёт речь о них сплошным потоком, огромными абзацами, где фантазии и реальность невозможно отделить друг от друга, они так плавно переходят из одного в другое, уходят в третье и дальше отправляются отражаться по всем остальным граням бытия и вновь возвращаются к началу на новый круг – такими мёртвыми петлями идёт всё повествование.

В «Жизни Насекомых» Пелевина светлячок Митя боролся со своим внутренним трупом. В одной литературоведческой работе я столкнулся с сопоставлением этого действия с происходящим в «Золотом Осле» Апулея, где главный герой побеждал «внутреннего осла» в себе. Герой Винклера побеждает в себе внутреннюю смерть. Смысл всех этих действий в одном – освободиться и начать жить независимо, самоопределиться и выделиться как полноценный сформированный индивид. Винклер находится под давлением католической парадигмы, где смерть стоит во главе – смерть как нечто, что выставляется естественным, но в обиходе обычного сознания имеет неестественный характер, противопоставляется жизни. Это такой метафизический бунт. Чтобы освободиться от давления догматов церкви он пытается изгнать из себя «внутреннюю» смерть и выбрать жизнь. Постоянные размышление о ней, поиски смерти, заигрывания со смертью и её атрибутами доводят саму идею смерти до абсурда, что далее ведёт к имплозии всего связанного с ней смысла. Она в результате должна исчезнуть и таким образом пропадает вся её реальность (весь этот дискурс смерти), она больше не будет довлеть над ним и он освободиться. Так что отвечая на школьный вопрос «о чём книга», можно сказать, что, во-первых, она о поиске свободы, об освобождении.

Во-вторых, другая цель этих метаний это самоопределение. Герои в книге не имеет чёткой идентификации и предстаёт перед нами как бесполая и бесцветная масса, которая находится под давлением разных доминирующих концепций, которые борются над ним, чтобы приобщить его к себе. Этими концепциями становятся его отец, окружение, религия, социум в целом. Каждая концепция пытается завоевать его и навязать ему часть себя, которую он должен принять и тем самым в итоге раствориться в них целиком, потерять свою индивидуальность и стать скомпилированным целом из разных готовых форм без своего личного я. Весь роман герой борется с этими проявлениями с разной степенью успешности и то отвергает, то принимает их, стремясь к своему самосозданию. Отсутствие своего я у героя подкрепляется его стремлением к ношению масок за которыми он прячется и постоянно примеряет на себя чужие жизни, затем отвергая их. Он берёт жизнь носимой маски, живёт ею и умерщвляет её, принимается за следующую и так его поиск своей жизни длится в течении всей книги путём примерки масок.

В одной из своих работы Эйхенбаум говорил о гоголевской манере повествования. Если коротко, то он приходит к выводу, что у Гоголя не столько важен сюжет (который как таковой почти отсутствует или завязывается на незначительном событии), сколько манера его повествования. Если бы Эйхенбаум жил сейчас, то это же самое он сказал бы и про «Родную речь». Как таковая сюжетная линия тут отсутствует. Тут нету значимого или значительного события, какой-либо завязки-развязки, нет накала страстей. Это очень медленный и тягучий рассказ на манер исповеди, где очень сбивчиво автор повествует о всяких мелочах жизни, которые никак, вообще никак, ни капли, совсем не имеют никакой ценности, значимости и интереса не представляют. В большинстве это именно перечисление разных бытовых эпизодов из жизни, описаний, фантазий, мыслей. Суть именно в манере рассказа, в форме произведения, в создаваемых образах и возникающих ассоциациях.

Не менее интересным приёмом является сплетение сцен из детства со сценами из взрослой жизни. Мельчайшие неприметные детали, которые с детства въелись герою в память и потом всплывают в течении всей его жизни, не имея никакой реальной значимости, но отпечатавшись в детском уме как тавро, он продолжает их с собой носить, останавливается на них, размышляет и потом от них он переходит к повествованию текущего момента или гипотетической возможности момента, спотыкается на какой-нибудь мелочи и вновь в своих мыслях уносится в детство – и так в течении всей книги. Этот приём ложится в основу схемы всего романа, как такое систематически организующее, но с виду дезорганизующее, проявление.

Однозначно оценить это произведение нельзя. Заигрывания со смертью мне всегда казались уделом бунтующих подростков неформалов, а развитие тем сексуальных отклонений ради эпатажа давно вышло из моды. Возвести смерть в смысл, переплести её с гомосексуализмом и религией, представить это всё как вывернутые формы жизни и через них искать себя путём нанизывания масок и перебора событий – способ от обратного, что в данном случае достаточно странный метод поиска себя. В итоге получается произведение, которое являясь художественным, теряет свою художественность как самоцель. Эта художественность тут лишь инструмент, формообразующий элемент, но не цель; целью же выступает доведение определённых идей до читателя. Она задаёт мыслительные паттерны, которым должен следовать читатель, тем самым настраивая на волну восприятия автора и представляя мир с его точки зрения; она предлагает прожить жизнь автора с его глазами и его мозгом. В итоге произведение как художественное не будет интересно и понятно теми, кто ищет чистой красоты в искусстве или динамичного сюжета. Это скорее роман для любителей побродить в метафизических лабиринтах, найти там своего Минотавра (очередной привет от В. О., см. «Шлем ужаса») и обезглавить его, чтобы обрести свободу и своё я.

-

Тесей тёмных метафизических лабиринтов,
С. П.

Для кого написана эта книга? В первую очередь, для себя, чтобы наконец выплеснуть накопившиеся с самого детства чувства. Автору не нужно быть понятым, ему просто хочется рассказать: слова льются непрерывно, появляются символы и знаки, которые мы все интерпретируем по-разному и поэтому не сможем до конца осознать, что именно Винклер хотел донести.

Книга не развлекает, не отвлекает и не увлекает, она падает сплошным потоком и нагружает. Язык написания очень мощный, сочетания слов, метафоры и прочие средства выразительности максимально насыщают текст. Чем еще богата книга? Прекрасными и четко подмеченными мыслями. В качестве примера приведу только одну, которая сильнее всех меня впечатлила: "Я не навещаю ни одного покойника на кладбище, я нахожу его в самом себе и тогда выкапываю".

Сюжет книги отнюдь не "бессюжетен", как это может показаться поначалу (т.е. это не просто сборник мыслей, некая совокупность событий все же прослеживается), в нем просто невозможно выделить какой-то внутренний стержень (вряд ли стержнем можно назвать часто повторяющийся мотив самоубийства двух юношей, который так сильно запечатлелся в памяти героя). Кроме того, в книге нет развития: она не движется от начала до конца, от рождения и до смерти, а скачет: герой то взрослый мужчина, то подросток, то ребенок, в какой-то момент он вообще возвращается в утробу матери, желая убить себя в ней, чтобы никогда не появляться в этой мрачной и ненавистной для него деревне.

Вообще вся книга - это столкновение неопределенных желаний автора-героя:

• герой однозначно не любит деревню, но продолжает жить там, наверное, потому что только в такой среде он смог написать о прошлом, снова в него погрузиться;
• Зепп "зашивает" себе рот, потому что говорить он не хочет, но и не говорить не может, он должен избавиться от терзаний детства и юности, поэтому он пишет;
• он пишет также, чтобы оставаться живым, даже несмотря на все слова о смерти, несмотря на все смерти, которые окружали главного героя, он стремится жить;
• Зеппль хочет убить себя еще будучи нерожденным, но при этом ждет, когда отрастут ногти, чтобы разорвать утробу, чтобы выйти в мир.

  Разумеется, нужно отметить внутрисемейные отношения, которые были достаточно холодными и отчужденными. Отец, которого Зеппль явно не любит, хотя скорее испытывает к нему не столько ненависть, сколько презрение. Это же самое чувство появляется, когда Зепп пытается поставить себя на место отца: он одновременно является и отцом, и сыном. В конце концов герой даже обращается с благодарностью к своему родителю, поскольку думает, что преодолел его. В отношениях с матерью кажется была какая-то легкая теплота, но и она не выражалась словами, это нужно было только чувствовать.

  Невозможно четко определить, о чем же эта история: кто-то видит разочарование в религии, кто-то - муки гомосексуалиста, для некоторых эта книга о смерти. На мой взгляд, она о том, что сидит где-то глубоко внутри, о чем сложно рассказать, о том, что мучает и не дает нормально, полноценно жить. Спасибо Вам, Йозеф, что поделились своим прошлым! Надеюсь, Вам стало легче.

В том или ином виде "Родная речь" всем нам знакома с младых ногтей. Скорее, конечно, в ином, чем в Винклеровском (к счастью), но всё же. В той самой "Родной речи", рассчитанной на широкую аудиторию, тоже встречаются буквы куклы, мама, мальчики, девочки, но "Родная речь" Винклера будет увлекательнее, забористей, круче и с запахом не то спермы, не то кладбища, а не какой-то там типографской краски. Единого сюжета в этой книге нет (вот и ещё одно общее между такими разными вариантами "Родной речи"), зато полёта авторской фантазии - хоть убейся (на радость главному герою, он будет рад очередной смерти, а если про неё ещё и напишут в газетах! О, боги, это будет феерия!). Но придраться особо не к чему - написать книгу с осмысленным сюжетом может любой дурак в книгах Донцовой же есть сюжет?!, а без сюжета, да так, чтобы читалось на ура и не вызывало желания кого-нибудь убить или утонуть в стакане с водкой - это вот талант нужен. Определённо нужен. А сюжет... да ну его! Зато сколько страстей! Оживающие куклы, мужские бёдра с лёгким пушком, мысли о смерти, смерть, опять мысль о смерти, украденные на покупку книг деньги, церковь, кладбище, смерть, церковь, сперма и, кажется, я ещё не упоминала, смерть... И никакого сюжета. Но повествование льётся гладко, как патока, как елейные речи из уст льстеца со стажем. И ты читаешь, читаешь, читаешь, каждый раз с удовольствием (!!!) отмечаешь, как рассказ о чём-то одном плавно и вроде даже логично сменяется повествованием о совершенно другом. По итогу же из всей "Родной речи" ясно усваивается только одно - мама мыла раму главный герой знает толк в мужских бёдрах и задницах, он не прочь вдуть кукле (во всех смыслах - начиная с "накачать воздухом" до...) и его явно, ну очень явно, волнует смерть. Аж до дрожи в коленях волнует, как нормальных людей первое свидание или, ну, не знаю, потеря девственности что ли. А так, вполне нормальная книга. Видали и похуже.

Я даже не могу припомнить ни одного произведения, которое было бы настолько отталкивающим, ничего кроме чувства омерзения оно у меня не вызвало.
Начинается ЭТО с невнятного набора предложений, которые нельзя связать в не то что в логическую цепочку (она в творении Винклера отсутствует по умолчанию), а даже в сюжетную. Бедный малый, с гомосексуальными наклонностями водит дружбу с резиновой женщиной и размышляет о смерти, это для меня свежий подход к делу, но правду говоря, я бы спокойно прожила не познакомившись с ним. Дальше еще хуже, ибо начинается тема семьи, и я если бы я могла продраться сквозь неудержимый поток сознания, который автор вылил на меня, я возможно, даже смогла бы ему посочувствовать. Но нет, не буду ему сочувствовать, ибо надо сначала научится писать, а только потом марать бумагу.
Еще была религия и такого бреда я нигде не встречала. Конечно, свобода высказывать свои мысли распространяется на всех, но некоторым (Винклеру в первую очередь) стоит держать свои мысли при себе.

Автор выдал неоправдано много бессюжетного текста, да и еще и без какой-либо разбивки на части, что для меня, как читателя, просто мука страшная.

Каждый, кому в течение продолжительного времени приходилось жить и работать в деревне, где еще имеется свое хозяйство, знает, что, приходя вечером в дом для ночного отдыха, падаешь замертво и спишь. С утра все начинается по новой, круговорот дел и забот нескончаем. С одной стороны, это довольно простой труд, требующий минимальных интеллектуальных затрат, с другой - максимум физических. Я не знаю, могут ли деревенские после такого дня учиться или читать что-то заумное, а не тупо пыриться в телек.
Винклер, судя по всему, мог. Более того, хотел совсем другой жизни, ощущая себя белой вороной, выродком. Все было совсем плохо еще и из-за нетрадиционной сексуальной ориентации или, по крайней мере, фантазий на тему. Всегда безумно жаль людей с тонкой душевной организацией, которых угораздило родиться на большой ферме среди людей, прохладных к интеллектуальным занятиям.
Близость к природе (в смысле животной натуралистичности и жестокости ради выживания) явно не лучшим образом повлияла на психику маленького Йозефа. Никаких секретов, как появляются дети, ежедневная смерть куриной братии, целая толпа детей в доме — бесплатная рабочая сила, жестокие наказания. Вот и проза Винклера носит муторный описательный характер. Хоть убей, сюжета здесь не сыскать, хотя надежда теплилась до самого конца. В конце же внезапно возникла история русской женщины Варвары с тяжкой судьбинушкой: угнанная батрачить в войну она так и осталась жить на Австрийской ферме.
Книга представляет собой огромное автобиографическое эссе на тему "как я жил белой вороной на ферме и предавался сексуальным фантазиям". Фантазии - это спасительное убежище в такой ситуации. В случае Йозефа это фантазии на тему смерти, гробов, самоубийств, женского белья, кукол, которых ему не хотят покупать. Но ничего, он вырастет и всем им покажет! И показал, кстати. Книги Карла Мая об индейцах и их вожде Виннету, фанатом которых был (вероятно, и есть) Винклер, позволили ему не повернуться мозгом окончательно и уйти в творчество, в литературу, в коей он добился, судя по внушительному списку премий, успеха.
Пожалуй, книгу стоит читать в период депрессий. Для меня же она послужила неплохим снотворным.