Рецензия на книгу

Родная речь

Йозеф Винклер

(0)

Anais-Anais
20 января 2016
«Совсем еще ребенком я питал в своем сердце два противоречивых чувства: ужас жизни и восторг жизни». (с) Шарль Бодлер

«Словно смерть и страх смерти – его спутники жизни, более того, его вторая жизнь, которую он незаметно проживал помимо первой. Словно страх смерти – его второе «я», жившее в нем помимо первого.» (с) Арнольд Штадлер «Однажды днем, а может быть, и ночью…»

Казалось бы, прекрасный выбор для праздничного посленовогоднего чтения: роман неизвестного мне автора из благополучной Австрии с мирным и уютным названием «Родная речь», отсылающим к старому доброму школьному учебнику.
И вдруг обжигающе-холодным душем полился на меня концентрированный яд винклеровских образов, я очутилась в пугающем мире авторской речи, в которой «родными» были слова «смерть», «гроб», «могила», «повешение», «самоубийство», «мученичество» и тому подобные.
Я не могла понять, что, где и с кем происходит. Герой – ребенок, юноша или уже взрослый? Это тёмные фантазии или реальность? Живет ли герой в большой семье или единственное его родное существо – это резиновая кукла? Кто автору эти несчастные повешенные Якоб и Роберт? Возлюбленный и соперник? Двойное самоубийство влюбленных в Австрии? Или это уже мой бред? Живое и мёртвое странным образом смешивалось, переплеталось, превращалось из одного в другое, порождая одновременно художественную реальность почти в равной степени отвратительную и неотпускающую. Авторский угол зрения был не просто непривычен, а вызывал почти болезненные ощущения.

Возникали ассоциации с первой частью «Шума и ярости» Фолкнера - дискомфортным, но необыкновенно эмоционально наполненным текстом, заставляющим одновременно погружаться в разные временные и смысловые слои произведения. Роднит Винклера и Фолкнера и неразрываемая связь с местом: как Фолкнер описывал до боли знакомое ему пространство – «участок земли размером с почтовую марку», так и Йозеф Винклер не покидает своей деревни, распятой на кресте двух пересекающихся улиц.
Австрийские деревеньки, расположенные в предгорьях Альп, с их чистенькими сказочными домиками, ярко-зелеными лугами и упитанными рыжими коровами с мелодичными колокольчиками всегда казались мне некими идиллическими поселениями, подходящими для пасторалей с участием улыбающихся пастухов и кокетливых пастушек.
Деревня Йозефа Винклера – это будто бы «изнанка» сказочных сюжетов, мир грубости, бесчувственности, тяжелого отупляющего труда и привычности разного рода потерь и смертей, жизнь, выносимая лишь для людей с толстой шкурой, защищенных основательной туповатостью и полным отсутствием фантазии. Совсем не место для ребенка с поэтической нежной и трепетной душой и болезненной восприимчивостью.
Что делать, если жизнь кажется невыносимой? «Он был ростом примерно с ирис, когда впервые захотел умереть», - писал о своем герое другой австриец, Арнольд Штадлер. Маленький Зеппль, не находя себе места в жизни, душой почти уходит в царство Аида. Но впасть в спасительное забытье не удается, «восторг жизни» и личностный потенциал настойчиво требуют выхода. Тянуться к людям и добиваться их любви кажется невозможным, остается последнее средство – язык. Родная речь.
«Тому, кто любит язык больше, чем людей, уже ничто не угрожает, кроме ада...»
Роман Йозефа Винклера – это повествование о двух извечных силах, управляющих существованием — эросе и танатосе. И грезящий о мученической смерти герой воспринимается как отчаянно живой, он вновь и вновь с удивительной энергией бросается навстречу жестокому или равнодушному миру в надежде на миг блаженства, принятия, любви. Вера и надежда героя ощущаются как чувства глубоко религиозные, даже если выражаются в непривычной и даже шокирующей форме. Зеппль В. кажется прямым потомком пронзаемого стрелами Святого Себастьяна, родившимся, чтобы услышать крик Мунка и вечно метаться между отчаянием мира абсурда и бессмысленных страданий Йозефа К. к сознательному мученичеству христианских святых. В мире, в котором вынужден жить герой Винклера, человек, жаждущий спасения, бесконечно далёк от Бога, и рай, и ад, и Страшный суд - всё ощущается им как внутренние процессы, он сам себе и отец, и сын, и тот дух, который соединяет разные сущности в одну.

Отсюда и сложность текста, который представляет собой даже не поток сознания, а, скорее, сплав хтонических образов, всплывающих из глубин подсознания с идеальными картинами, основанными на христианских представлениях о мире и человеке. Это скорее не текст, а живая запечатленная речь. Речь яркая и эмоциональная, местами сбивчивая, местами грубая, местами трогательно-нежная, безжалостно-честная и не знающая стыда. Речь откровенная, но не грязная. Речь еще нерожденного ребенка, речь маленького мальчика, речь бунтующего подростка, грустного взрослого, которому невозможно прожить без маски. Помните у Бодлера «куски скелета, большим подобные цветам», «агаты, похожие на глаза мёртвой женщины"? Проза Винклера воспринимается как нечто родственное. Это удивительно поэтичный прозаический текст, в котором, как мне кажется, есть те самые бодлеровские «..величье низкое, божественная грязь». Жизнь, может быть, и не сильнее смерти. Но сильна как смерть любовь. Ну, а еще:
«Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.»
95 понравилось
45
1K

Комментарии 45

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Родная речь

Йозеф Винклер

(0)

Anais-Anais
20 января 2016
«Совсем еще ребенком я питал в своем сердце два противоречивых чувства: ужас жизни и восторг жизни». (с) Шарль Бодлер

«Словно смерть и страх смерти – его спутники жизни, более того, его вторая жизнь, которую он незаметно проживал помимо первой. Словно страх смерти – его второе «я», жившее в нем помимо первого.» (с) Арнольд Штадлер «Однажды днем, а может быть, и ночью…»

Казалось бы, прекрасный выбор для праздничного посленовогоднего чтения: роман неизвестного мне автора из благополучной Австрии с мирным и уютным названием «Родная речь», отсылающим к старому доброму школьному учебнику.
И вдруг обжигающе-холодным душем полился на меня концентрированный яд винклеровских образов, я очутилась в пугающем мире авторской речи, в которой «родными» были слова «смерть», «гроб», «могила», «повешение», «самоубийство», «мученичество» и тому подобные.
Я не могла понять, что, где и с кем происходит. Герой – ребенок, юноша или уже взрослый? Это тёмные фантазии или реальность? Живет ли герой в большой семье или единственное его родное существо – это резиновая кукла? Кто автору эти несчастные повешенные Якоб и Роберт? Возлюбленный и соперник? Двойное самоубийство влюбленных в Австрии? Или это уже мой бред? Живое и мёртвое странным образом смешивалось, переплеталось, превращалось из одного в другое, порождая одновременно художественную реальность почти в равной степени отвратительную и неотпускающую. Авторский угол зрения был не просто непривычен, а вызывал почти болезненные ощущения.

Возникали ассоциации с первой частью «Шума и ярости» Фолкнера - дискомфортным, но необыкновенно эмоционально наполненным текстом, заставляющим одновременно погружаться в разные временные и смысловые слои произведения. Роднит Винклера и Фолкнера и неразрываемая связь с местом: как Фолкнер описывал до боли знакомое ему пространство – «участок земли размером с почтовую марку», так и Йозеф Винклер не покидает своей деревни, распятой на кресте двух пересекающихся улиц.
Австрийские деревеньки, расположенные в предгорьях Альп, с их чистенькими сказочными домиками, ярко-зелеными лугами и упитанными рыжими коровами с мелодичными колокольчиками всегда казались мне некими идиллическими поселениями, подходящими для пасторалей с участием улыбающихся пастухов и кокетливых пастушек.
Деревня Йозефа Винклера – это будто бы «изнанка» сказочных сюжетов, мир грубости, бесчувственности, тяжелого отупляющего труда и привычности разного рода потерь и смертей, жизнь, выносимая лишь для людей с толстой шкурой, защищенных основательной туповатостью и полным отсутствием фантазии. Совсем не место для ребенка с поэтической нежной и трепетной душой и болезненной восприимчивостью.
Что делать, если жизнь кажется невыносимой? «Он был ростом примерно с ирис, когда впервые захотел умереть», - писал о своем герое другой австриец, Арнольд Штадлер. Маленький Зеппль, не находя себе места в жизни, душой почти уходит в царство Аида. Но впасть в спасительное забытье не удается, «восторг жизни» и личностный потенциал настойчиво требуют выхода. Тянуться к людям и добиваться их любви кажется невозможным, остается последнее средство – язык. Родная речь.
«Тому, кто любит язык больше, чем людей, уже ничто не угрожает, кроме ада...»
Роман Йозефа Винклера – это повествование о двух извечных силах, управляющих существованием — эросе и танатосе. И грезящий о мученической смерти герой воспринимается как отчаянно живой, он вновь и вновь с удивительной энергией бросается навстречу жестокому или равнодушному миру в надежде на миг блаженства, принятия, любви. Вера и надежда героя ощущаются как чувства глубоко религиозные, даже если выражаются в непривычной и даже шокирующей форме. Зеппль В. кажется прямым потомком пронзаемого стрелами Святого Себастьяна, родившимся, чтобы услышать крик Мунка и вечно метаться между отчаянием мира абсурда и бессмысленных страданий Йозефа К. к сознательному мученичеству христианских святых. В мире, в котором вынужден жить герой Винклера, человек, жаждущий спасения, бесконечно далёк от Бога, и рай, и ад, и Страшный суд - всё ощущается им как внутренние процессы, он сам себе и отец, и сын, и тот дух, который соединяет разные сущности в одну.

Отсюда и сложность текста, который представляет собой даже не поток сознания, а, скорее, сплав хтонических образов, всплывающих из глубин подсознания с идеальными картинами, основанными на христианских представлениях о мире и человеке. Это скорее не текст, а живая запечатленная речь. Речь яркая и эмоциональная, местами сбивчивая, местами грубая, местами трогательно-нежная, безжалостно-честная и не знающая стыда. Речь откровенная, но не грязная. Речь еще нерожденного ребенка, речь маленького мальчика, речь бунтующего подростка, грустного взрослого, которому невозможно прожить без маски. Помните у Бодлера «куски скелета, большим подобные цветам», «агаты, похожие на глаза мёртвой женщины"? Проза Винклера воспринимается как нечто родственное. Это удивительно поэтичный прозаический текст, в котором, как мне кажется, есть те самые бодлеровские «..величье низкое, божественная грязь». Жизнь, может быть, и не сильнее смерти. Но сильна как смерть любовь. Ну, а еще:
«Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.»
95 понравилось
45
1K

Комментарии 45

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Родная речь

Йозеф Винклер

(0)

Anais-Anais
20 января 2016
«Совсем еще ребенком я питал в своем сердце два противоречивых чувства: ужас жизни и восторг жизни». (с) Шарль Бодлер

«Словно смерть и страх смерти – его спутники жизни, более того, его вторая жизнь, которую он незаметно проживал помимо первой. Словно страх смерти – его второе «я», жившее в нем помимо первого.» (с) Арнольд Штадлер «Однажды днем, а может быть, и ночью…»

Казалось бы, прекрасный выбор для праздничного посленовогоднего чтения: роман неизвестного мне автора из благополучной Австрии с мирным и уютным названием «Родная речь», отсылающим к старому доброму школьному учебнику.
И вдруг обжигающе-холодным душем полился на меня концентрированный яд винклеровских образов, я очутилась в пугающем мире авторской речи, в которой «родными» были слова «смерть», «гроб», «могила», «повешение», «самоубийство», «мученичество» и тому подобные.
Я не могла понять, что, где и с кем происходит. Герой – ребенок, юноша или уже взрослый? Это тёмные фантазии или реальность? Живет ли герой в большой семье или единственное его родное существо – это резиновая кукла? Кто автору эти несчастные повешенные Якоб и Роберт? Возлюбленный и соперник? Двойное самоубийство влюбленных в Австрии? Или это уже мой бред? Живое и мёртвое странным образом смешивалось, переплеталось, превращалось из одного в другое, порождая одновременно художественную реальность почти в равной степени отвратительную и неотпускающую. Авторский угол зрения был не просто непривычен, а вызывал почти болезненные ощущения.

Возникали ассоциации с первой частью «Шума и ярости» Фолкнера - дискомфортным, но необыкновенно эмоционально наполненным текстом, заставляющим одновременно погружаться в разные временные и смысловые слои произведения. Роднит Винклера и Фолкнера и неразрываемая связь с местом: как Фолкнер описывал до боли знакомое ему пространство – «участок земли размером с почтовую марку», так и Йозеф Винклер не покидает своей деревни, распятой на кресте двух пересекающихся улиц.
Австрийские деревеньки, расположенные в предгорьях Альп, с их чистенькими сказочными домиками, ярко-зелеными лугами и упитанными рыжими коровами с мелодичными колокольчиками всегда казались мне некими идиллическими поселениями, подходящими для пасторалей с участием улыбающихся пастухов и кокетливых пастушек.
Деревня Йозефа Винклера – это будто бы «изнанка» сказочных сюжетов, мир грубости, бесчувственности, тяжелого отупляющего труда и привычности разного рода потерь и смертей, жизнь, выносимая лишь для людей с толстой шкурой, защищенных основательной туповатостью и полным отсутствием фантазии. Совсем не место для ребенка с поэтической нежной и трепетной душой и болезненной восприимчивостью.
Что делать, если жизнь кажется невыносимой? «Он был ростом примерно с ирис, когда впервые захотел умереть», - писал о своем герое другой австриец, Арнольд Штадлер. Маленький Зеппль, не находя себе места в жизни, душой почти уходит в царство Аида. Но впасть в спасительное забытье не удается, «восторг жизни» и личностный потенциал настойчиво требуют выхода. Тянуться к людям и добиваться их любви кажется невозможным, остается последнее средство – язык. Родная речь.
«Тому, кто любит язык больше, чем людей, уже ничто не угрожает, кроме ада...»
Роман Йозефа Винклера – это повествование о двух извечных силах, управляющих существованием — эросе и танатосе. И грезящий о мученической смерти герой воспринимается как отчаянно живой, он вновь и вновь с удивительной энергией бросается навстречу жестокому или равнодушному миру в надежде на миг блаженства, принятия, любви. Вера и надежда героя ощущаются как чувства глубоко религиозные, даже если выражаются в непривычной и даже шокирующей форме. Зеппль В. кажется прямым потомком пронзаемого стрелами Святого Себастьяна, родившимся, чтобы услышать крик Мунка и вечно метаться между отчаянием мира абсурда и бессмысленных страданий Йозефа К. к сознательному мученичеству христианских святых. В мире, в котором вынужден жить герой Винклера, человек, жаждущий спасения, бесконечно далёк от Бога, и рай, и ад, и Страшный суд - всё ощущается им как внутренние процессы, он сам себе и отец, и сын, и тот дух, который соединяет разные сущности в одну.

Отсюда и сложность текста, который представляет собой даже не поток сознания, а, скорее, сплав хтонических образов, всплывающих из глубин подсознания с идеальными картинами, основанными на христианских представлениях о мире и человеке. Это скорее не текст, а живая запечатленная речь. Речь яркая и эмоциональная, местами сбивчивая, местами грубая, местами трогательно-нежная, безжалостно-честная и не знающая стыда. Речь откровенная, но не грязная. Речь еще нерожденного ребенка, речь маленького мальчика, речь бунтующего подростка, грустного взрослого, которому невозможно прожить без маски. Помните у Бодлера «куски скелета, большим подобные цветам», «агаты, похожие на глаза мёртвой женщины"? Проза Винклера воспринимается как нечто родственное. Это удивительно поэтичный прозаический текст, в котором, как мне кажется, есть те самые бодлеровские «..величье низкое, божественная грязь». Жизнь, может быть, и не сильнее смерти. Но сильна как смерть любовь. Ну, а еще:
«Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.»
95 понравилось
45
1K

Комментарии 45

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.