Рецензия на книгу

Родная речь

Йозеф Винклер

(0)

Chagrin
7 января 2016
Запись в дневнике 1.
Йозеф, я бы на твоем месте был бы поосторожнее и не давал бы читать такое кому попало. Если бы твой роман увидел док, он бы спокойно поселил бы тебя на соседней койке и дал бы много радужных пилюль, которые бы начисто убрали из твоей головы все эти мысли о смерти. Мы с тобой росли в совершенно разных условиях, в разное время, но у меня возникало впечатление, что я читаю себя, если бы я мог красиво писать. Мое бумагомарательство всего лишь насмешка над литературой, твои же сочинения — поэзия жизни и смерти. Ты сын от двух отцов: Бориса Виана и Юкио Мисимы. Первый вдохнул в тебя дух сюрреализма, второй — жажду смерти и желание прикоснуться к нежному юношескому бедру.

Когда я говорю: мне хочется в лучах заката положить голову на грудь венецианского рыбака на пляже в Лидо, открыть рот и ощутить, как я вбираю губами удары его сердца, я мог бы также сказать, что глотаю яркую рыбку, выскользнувшую из раны на его груди, в то время как в лучах закатного солнца моя голова лежит у него на груди, ведь когда я смотрю в спину молодого рыбака, вышедшего на промысел, мне кажется, что его костяк оброс не человечьей, а рыбьей плотью.
Ты любил это существо — свою куклу, нечто среднее между живым и мертвым, ты любил ее и о! как ты хотел ее смерти. Убить мертвое, в этом есть что-то вдвойне привлекательное, двойное удовольствие. Ты носил на себе улыбку мертвеца, гипсовую посмертную маску, ты прятал ее под сердцем. Ты отождествлял себя с Иисусом, а своего отца с Гитлером. Ты — анемичный страдалец, несущий на своих плечах крест своей деревни, с пшеничным веном на голове, с ногами в коровьем навозе. Этот крест давил на тебя всю жизнь, ты его стыдился и никак не мог скинуть. Ты любил мать. Ты ненавидел мать. Ты ненавидел отца. Ты ненавидел отца еще не родившись, сидя в утробе матери, изучая мир своим лицом без век. Какой-нибудь запылившийся психоаналитик из Вены приплел бы сюда Эдипа и его комплексы, ты бы рассмеялся ему в лицо. Тем не менее, ты с радостью занимал место отца в кровати, рядом с мамой, когда того не было дома.
Каково это — быть паршивой овцой в собственном доме? Не найдя понимания у отца и матери, ты его у других. Тот художник и русская крестьянка, они заменили тебе неудавшихся родителей? Как думаешь, кем бы ты стал, если бы ты родился в другом месте, в другой семье?
Ты рос в близких отношениях с Богом, теперь, твое богохульство — это протест против десятка лет у него в услужении. Это осквернение всего святого, что было важно для тех людей, которые тебя окружали в детстве. Если бы ты рос среди патриотов, ты бы жег флаги и осквернял памятники героям страны. Мелкие пакости обидевшегося ребенка.
Твой роман можно было бы воспринять как исповедь, но это не так. Тебе не в чем исповедоваться, ты выворачиваешься наизнанку, извлекая все, что накопилось: мечты, фантазии, прошлое, грезы, мысли... Ты жонглируешь словами, они летают туда-сюда, повторяясь, меняя смысл, извращая свое значение, ты играешься.

Благодаря языку я могу сопротивляться смерти, и, возможно, мне придется всю жизнь писать о смерти, чтобы оставаться живым.
Каждый раз, читая книгу, я занимаюсь поисками тайных знаков. Когда я читал тебя, что-то постоянно маячило на границе моего разума, еле уловимая разгадка. Гроб-яйцо, Иисус, водворенный в чрево матери-куклы — что это? Символы, метафоры, образы, поражденные болезненным разумом? Твой текст пестрит яркими образами, но что они заключают в себе? И как их воспринимаю я? Я вижу то, что ты вкладывал в них, или то, что хочу видеть?
В какой-то момент слова поплыли у меня перед глазами, заворачиваясь в спирали, образовывая те самые зубчатые колеса, о которых писал Акутагава. Мой мозг прошел сквозь эти колеса и на выходе получилась аппетитная лапшичка. Еще через пару дней мозг превратился во вполне съедобную кашку, я пожаловался доку, он дал мне пару пилюль, я поспал, денек провел с "Доктором Кто" и снова чувствую себя пандой.
Иди ко мне, Йозеф, я посажу тебя себе на колени и прижму к своей груди. Ты будешь моим Якобом, я твоим Робертом, мы возьмемся за руки и умрем. Вместе.
Приписка врача: Панде Винклера больше читать не давать! Настоятельно прошу внимательно проверить содержимое нашей библиотеки и исключить подобные опасные для пациентов сочинения!
72 понравилось
2
762

Комментарии 2

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Родная речь

Йозеф Винклер

(0)

Chagrin
7 января 2016
Запись в дневнике 1.
Йозеф, я бы на твоем месте был бы поосторожнее и не давал бы читать такое кому попало. Если бы твой роман увидел док, он бы спокойно поселил бы тебя на соседней койке и дал бы много радужных пилюль, которые бы начисто убрали из твоей головы все эти мысли о смерти. Мы с тобой росли в совершенно разных условиях, в разное время, но у меня возникало впечатление, что я читаю себя, если бы я мог красиво писать. Мое бумагомарательство всего лишь насмешка над литературой, твои же сочинения — поэзия жизни и смерти. Ты сын от двух отцов: Бориса Виана и Юкио Мисимы. Первый вдохнул в тебя дух сюрреализма, второй — жажду смерти и желание прикоснуться к нежному юношескому бедру.

Когда я говорю: мне хочется в лучах заката положить голову на грудь венецианского рыбака на пляже в Лидо, открыть рот и ощутить, как я вбираю губами удары его сердца, я мог бы также сказать, что глотаю яркую рыбку, выскользнувшую из раны на его груди, в то время как в лучах закатного солнца моя голова лежит у него на груди, ведь когда я смотрю в спину молодого рыбака, вышедшего на промысел, мне кажется, что его костяк оброс не человечьей, а рыбьей плотью.
Ты любил это существо — свою куклу, нечто среднее между живым и мертвым, ты любил ее и о! как ты хотел ее смерти. Убить мертвое, в этом есть что-то вдвойне привлекательное, двойное удовольствие. Ты носил на себе улыбку мертвеца, гипсовую посмертную маску, ты прятал ее под сердцем. Ты отождествлял себя с Иисусом, а своего отца с Гитлером. Ты — анемичный страдалец, несущий на своих плечах крест своей деревни, с пшеничным веном на голове, с ногами в коровьем навозе. Этот крест давил на тебя всю жизнь, ты его стыдился и никак не мог скинуть. Ты любил мать. Ты ненавидел мать. Ты ненавидел отца. Ты ненавидел отца еще не родившись, сидя в утробе матери, изучая мир своим лицом без век. Какой-нибудь запылившийся психоаналитик из Вены приплел бы сюда Эдипа и его комплексы, ты бы рассмеялся ему в лицо. Тем не менее, ты с радостью занимал место отца в кровати, рядом с мамой, когда того не было дома.
Каково это — быть паршивой овцой в собственном доме? Не найдя понимания у отца и матери, ты его у других. Тот художник и русская крестьянка, они заменили тебе неудавшихся родителей? Как думаешь, кем бы ты стал, если бы ты родился в другом месте, в другой семье?
Ты рос в близких отношениях с Богом, теперь, твое богохульство — это протест против десятка лет у него в услужении. Это осквернение всего святого, что было важно для тех людей, которые тебя окружали в детстве. Если бы ты рос среди патриотов, ты бы жег флаги и осквернял памятники героям страны. Мелкие пакости обидевшегося ребенка.
Твой роман можно было бы воспринять как исповедь, но это не так. Тебе не в чем исповедоваться, ты выворачиваешься наизнанку, извлекая все, что накопилось: мечты, фантазии, прошлое, грезы, мысли... Ты жонглируешь словами, они летают туда-сюда, повторяясь, меняя смысл, извращая свое значение, ты играешься.

Благодаря языку я могу сопротивляться смерти, и, возможно, мне придется всю жизнь писать о смерти, чтобы оставаться живым.
Каждый раз, читая книгу, я занимаюсь поисками тайных знаков. Когда я читал тебя, что-то постоянно маячило на границе моего разума, еле уловимая разгадка. Гроб-яйцо, Иисус, водворенный в чрево матери-куклы — что это? Символы, метафоры, образы, поражденные болезненным разумом? Твой текст пестрит яркими образами, но что они заключают в себе? И как их воспринимаю я? Я вижу то, что ты вкладывал в них, или то, что хочу видеть?
В какой-то момент слова поплыли у меня перед глазами, заворачиваясь в спирали, образовывая те самые зубчатые колеса, о которых писал Акутагава. Мой мозг прошел сквозь эти колеса и на выходе получилась аппетитная лапшичка. Еще через пару дней мозг превратился во вполне съедобную кашку, я пожаловался доку, он дал мне пару пилюль, я поспал, денек провел с "Доктором Кто" и снова чувствую себя пандой.
Иди ко мне, Йозеф, я посажу тебя себе на колени и прижму к своей груди. Ты будешь моим Якобом, я твоим Робертом, мы возьмемся за руки и умрем. Вместе.
Приписка врача: Панде Винклера больше читать не давать! Настоятельно прошу внимательно проверить содержимое нашей библиотеки и исключить подобные опасные для пациентов сочинения!
72 понравилось
2
762

Комментарии 2

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Родная речь

Йозеф Винклер

(0)

Chagrin
7 января 2016
Запись в дневнике 1.
Йозеф, я бы на твоем месте был бы поосторожнее и не давал бы читать такое кому попало. Если бы твой роман увидел док, он бы спокойно поселил бы тебя на соседней койке и дал бы много радужных пилюль, которые бы начисто убрали из твоей головы все эти мысли о смерти. Мы с тобой росли в совершенно разных условиях, в разное время, но у меня возникало впечатление, что я читаю себя, если бы я мог красиво писать. Мое бумагомарательство всего лишь насмешка над литературой, твои же сочинения — поэзия жизни и смерти. Ты сын от двух отцов: Бориса Виана и Юкио Мисимы. Первый вдохнул в тебя дух сюрреализма, второй — жажду смерти и желание прикоснуться к нежному юношескому бедру.

Когда я говорю: мне хочется в лучах заката положить голову на грудь венецианского рыбака на пляже в Лидо, открыть рот и ощутить, как я вбираю губами удары его сердца, я мог бы также сказать, что глотаю яркую рыбку, выскользнувшую из раны на его груди, в то время как в лучах закатного солнца моя голова лежит у него на груди, ведь когда я смотрю в спину молодого рыбака, вышедшего на промысел, мне кажется, что его костяк оброс не человечьей, а рыбьей плотью.
Ты любил это существо — свою куклу, нечто среднее между живым и мертвым, ты любил ее и о! как ты хотел ее смерти. Убить мертвое, в этом есть что-то вдвойне привлекательное, двойное удовольствие. Ты носил на себе улыбку мертвеца, гипсовую посмертную маску, ты прятал ее под сердцем. Ты отождествлял себя с Иисусом, а своего отца с Гитлером. Ты — анемичный страдалец, несущий на своих плечах крест своей деревни, с пшеничным веном на голове, с ногами в коровьем навозе. Этот крест давил на тебя всю жизнь, ты его стыдился и никак не мог скинуть. Ты любил мать. Ты ненавидел мать. Ты ненавидел отца. Ты ненавидел отца еще не родившись, сидя в утробе матери, изучая мир своим лицом без век. Какой-нибудь запылившийся психоаналитик из Вены приплел бы сюда Эдипа и его комплексы, ты бы рассмеялся ему в лицо. Тем не менее, ты с радостью занимал место отца в кровати, рядом с мамой, когда того не было дома.
Каково это — быть паршивой овцой в собственном доме? Не найдя понимания у отца и матери, ты его у других. Тот художник и русская крестьянка, они заменили тебе неудавшихся родителей? Как думаешь, кем бы ты стал, если бы ты родился в другом месте, в другой семье?
Ты рос в близких отношениях с Богом, теперь, твое богохульство — это протест против десятка лет у него в услужении. Это осквернение всего святого, что было важно для тех людей, которые тебя окружали в детстве. Если бы ты рос среди патриотов, ты бы жег флаги и осквернял памятники героям страны. Мелкие пакости обидевшегося ребенка.
Твой роман можно было бы воспринять как исповедь, но это не так. Тебе не в чем исповедоваться, ты выворачиваешься наизнанку, извлекая все, что накопилось: мечты, фантазии, прошлое, грезы, мысли... Ты жонглируешь словами, они летают туда-сюда, повторяясь, меняя смысл, извращая свое значение, ты играешься.

Благодаря языку я могу сопротивляться смерти, и, возможно, мне придется всю жизнь писать о смерти, чтобы оставаться живым.
Каждый раз, читая книгу, я занимаюсь поисками тайных знаков. Когда я читал тебя, что-то постоянно маячило на границе моего разума, еле уловимая разгадка. Гроб-яйцо, Иисус, водворенный в чрево матери-куклы — что это? Символы, метафоры, образы, поражденные болезненным разумом? Твой текст пестрит яркими образами, но что они заключают в себе? И как их воспринимаю я? Я вижу то, что ты вкладывал в них, или то, что хочу видеть?
В какой-то момент слова поплыли у меня перед глазами, заворачиваясь в спирали, образовывая те самые зубчатые колеса, о которых писал Акутагава. Мой мозг прошел сквозь эти колеса и на выходе получилась аппетитная лапшичка. Еще через пару дней мозг превратился во вполне съедобную кашку, я пожаловался доку, он дал мне пару пилюль, я поспал, денек провел с "Доктором Кто" и снова чувствую себя пандой.
Иди ко мне, Йозеф, я посажу тебя себе на колени и прижму к своей груди. Ты будешь моим Якобом, я твоим Робертом, мы возьмемся за руки и умрем. Вместе.
Приписка врача: Панде Винклера больше читать не давать! Настоятельно прошу внимательно проверить содержимое нашей библиотеки и исключить подобные опасные для пациентов сочинения!
72 понравилось
2
762

Комментарии 2

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.