Отзывы о книге Родная речь
Phashe7 января 2016Формообразующие элементы метафизических лабиринтов: эстетика, структура, стиль
Начну с очевидного, но тем не менее странного заявления: это не бестселлер. Книгу можно охарактеризовать как философский трэш эпохи постмодерна. Она почти обо всём понемногу. Можно брать любой её аспект и писать о нём очень много, поэтому комплексная полноценная рецензия по ней займёт места не меньше, чем сама книга. Распространяться по поводу сюжета, которого тут нет в развёрнутом виде, я тоже не считаю возможным или необходимым – сюжет тут не является целью. Я рассмотрю только несколько наиболее необычных философских и формальных художественных аспектов книги.
***
Смерть и гомосексуализм часто ставятся в пару в различных культурных проявлениях. Cамураи, например, часто исповедовавшие и всячески превозносившие крепкую мужскую дружбу, должны были по своему кодексу всегда быть готовыми к смерти, размышлять о ней и всячески к ней стремиться. Смерть была возведена на уровень культа. Стремление к смерти у них соседствовало с гомосексуальными актами, которым уделялось не меньше внимания и им придавалось не меньше значения – японцы, они ко всему подходят основательно. Ещё можно вспомнить преторианцев, которые тоже успешно совмещали эти занятия, древних греков, римлян и прочие милые народы, которые не брезговали этой нестандартной формой любви (а также многими другими ещё более экзотичными) и совмещали её с различными философствованиями. Юкио Мисима, затронувший в своих произведениях сочетание этих тем, перенял и продолжил эту эстафету уже в дни близкие к нашим. Его гомосексуальные фантазии идут рука об руку с фантазиями и мыслями о смерти. Если подбираться ещё ближе, то Варгас Льоса тоже сочетает гомосексуальные фантазии Кейсмента с постоянным присутствием опасности (смерти) на страницах одной книги. Тяжело, казалось бы, напрямую увидеть общее в этих двух столь разных темах и найти связь почему они так часто встречаются. Но эта связь есть и её происхождение можно достаточно просто объяснить через переворачивание другой часто встречающейся пары таких понятий как «жизнь» и «любовь», если вспомнить бахтинскую идею инверсии двоичных противопоставлений.
Винклер подхватывает эстафету и продолжает развитие тем. Гомосексуализм, то скрытый, то явный, идёт в паре с постоянными фантазиями на тему смерти. Не всегда гомосексуализм в прямой форме, иногда это просто различные другие сексуальные девиации, иногда взгляд через призму гомосексуализма, даже если речь идёт об обычных гетеросексуальных отношениях – во взгляде автора всегда присутствует этот гомосексуальный фильтр. Гомосексуализм и смерть сплетаются двумя нитями в одну и идут сквозь всю «Родную речь». Естественно, что такое соседство просто не может не породить лёгких искр некрофилии. Однако, знаете, тут некрофилия не такая грубая, как её принято видеть (какая она по-моему мнению и есть) – она тут приобретает художественный характер и переходит в такую платоническую некрофилию. В ней есть своя эстетика, как бы ужасно это не звучало, но эта эстетика исключает физический акт в прямом смысле и остаётся исключительно умозрительной. Любовь и жизнь в перевороте рождают нам смерть и некрофилию – это всего лишь обратная сторона в этике Винклера, это именно та карнавализация (или инверсия), о которой говорит Бахтин, на таком непривычном европейскому читателю материале.
С другой стороны гомосексуализм и лёгкая форма некрофилического флирта не преподносятся тут как нечто неестественное или наоборот естественное. Тут снимаются эти рамки. Для героя всё это проявления бытия, которые просто есть сами по себе и не несут никакой оценки. Они для него так же естественны, как и всё остальное. Чистый не затуманенный моралью и обычаями взгляд на всё вокруг – это попытка создания сверхчеловеческой позиции с которой Винклер пытается преподнести предметы и явление такими, какими они являются вне критериев человеческой оценки.
Католичество это культ смерти. Любая религия в которой есть загробная жизнь превращается в культивирование смерти и превращает жизнь в предэтап. С такой точки зрения жизнь земная всего лишь подготовка к жизни загробной, она не существенна как таковая, не имеет ценности, а является строго утилитарной фазой. Неудивительно, что такие темы как гомосексуализм и смерть соседствуют с темой католичества. Культ смерти, если на него смотреть как на комплексное явление, не может не включать в себя всех смежных понятий, в том числе и любви, веры, своей философии, своей красоты и пр., а раз речь идёт о карнавализации всего этого и происходит выворачивание, то в результате и получаются такие неестественные формы и сочетания. Винклер объединяет эти темы и ведёт речь о них сплошным потоком, огромными абзацами, где фантазии и реальность невозможно отделить друг от друга, они так плавно переходят из одного в другое, уходят в третье и дальше отправляются отражаться по всем остальным граням бытия и вновь возвращаются к началу на новый круг – такими мёртвыми петлями идёт всё повествование.
В «Жизни Насекомых» Пелевина светлячок Митя боролся со своим внутренним трупом. В одной литературоведческой работе я столкнулся с сопоставлением этого действия с происходящим в «Золотом Осле» Апулея, где главный герой побеждал «внутреннего осла» в себе. Герой Винклера побеждает в себе внутреннюю смерть. Смысл всех этих действий в одном – освободиться и начать жить независимо, самоопределиться и выделиться как полноценный сформированный индивид. Винклер находится под давлением католической парадигмы, где смерть стоит во главе – смерть как нечто, что выставляется естественным, но в обиходе обычного сознания имеет неестественный характер, противопоставляется жизни. Это такой метафизический бунт. Чтобы освободиться от давления догматов церкви он пытается изгнать из себя «внутреннюю» смерть и выбрать жизнь. Постоянные размышление о ней, поиски смерти, заигрывания со смертью и её атрибутами доводят саму идею смерти до абсурда, что далее ведёт к имплозии всего связанного с ней смысла. Она в результате должна исчезнуть и таким образом пропадает вся её реальность (весь этот дискурс смерти), она больше не будет довлеть над ним и он освободиться. Так что отвечая на школьный вопрос «о чём книга», можно сказать, что, во-первых, она о поиске свободы, об освобождении.
Во-вторых, другая цель этих метаний это самоопределение. Герои в книге не имеет чёткой идентификации и предстаёт перед нами как бесполая и бесцветная масса, которая находится под давлением разных доминирующих концепций, которые борются над ним, чтобы приобщить его к себе. Этими концепциями становятся его отец, окружение, религия, социум в целом. Каждая концепция пытается завоевать его и навязать ему часть себя, которую он должен принять и тем самым в итоге раствориться в них целиком, потерять свою индивидуальность и стать скомпилированным целом из разных готовых форм без своего личного я. Весь роман герой борется с этими проявлениями с разной степенью успешности и то отвергает, то принимает их, стремясь к своему самосозданию. Отсутствие своего я у героя подкрепляется его стремлением к ношению масок за которыми он прячется и постоянно примеряет на себя чужие жизни, затем отвергая их. Он берёт жизнь носимой маски, живёт ею и умерщвляет её, принимается за следующую и так его поиск своей жизни длится в течении всей книги путём примерки масок.
В одной из своих работы Эйхенбаум говорил о гоголевской манере повествования. Если коротко, то он приходит к выводу, что у Гоголя не столько важен сюжет (который как таковой почти отсутствует или завязывается на незначительном событии), сколько манера его повествования. Если бы Эйхенбаум жил сейчас, то это же самое он сказал бы и про «Родную речь». Как таковая сюжетная линия тут отсутствует. Тут нету значимого или значительного события, какой-либо завязки-развязки, нет накала страстей. Это очень медленный и тягучий рассказ на манер исповеди, где очень сбивчиво автор повествует о всяких мелочах жизни, которые никак, вообще никак, ни капли, совсем не имеют никакой ценности, значимости и интереса не представляют. В большинстве это именно перечисление разных бытовых эпизодов из жизни, описаний, фантазий, мыслей. Суть именно в манере рассказа, в форме произведения, в создаваемых образах и возникающих ассоциациях.
Не менее интересным приёмом является сплетение сцен из детства со сценами из взрослой жизни. Мельчайшие неприметные детали, которые с детства въелись герою в память и потом всплывают в течении всей его жизни, не имея никакой реальной значимости, но отпечатавшись в детском уме как тавро, он продолжает их с собой носить, останавливается на них, размышляет и потом от них он переходит к повествованию текущего момента или гипотетической возможности момента, спотыкается на какой-нибудь мелочи и вновь в своих мыслях уносится в детство – и так в течении всей книги. Этот приём ложится в основу схемы всего романа, как такое систематически организующее, но с виду дезорганизующее, проявление.
Однозначно оценить это произведение нельзя. Заигрывания со смертью мне всегда казались уделом бунтующих подростков неформалов, а развитие тем сексуальных отклонений ради эпатажа давно вышло из моды. Возвести смерть в смысл, переплести её с гомосексуализмом и религией, представить это всё как вывернутые формы жизни и через них искать себя путём нанизывания масок и перебора событий – способ от обратного, что в данном случае достаточно странный метод поиска себя. В итоге получается произведение, которое являясь художественным, теряет свою художественность как самоцель. Эта художественность тут лишь инструмент, формообразующий элемент, но не цель; целью же выступает доведение определённых идей до читателя. Она задаёт мыслительные паттерны, которым должен следовать читатель, тем самым настраивая на волну восприятия автора и представляя мир с его точки зрения; она предлагает прожить жизнь автора с его глазами и его мозгом. В итоге произведение как художественное не будет интересно и понятно теми, кто ищет чистой красоты в искусстве или динамичного сюжета. Это скорее роман для любителей побродить в метафизических лабиринтах, найти там своего Минотавра (очередной привет от В. О., см. «Шлем ужаса») и обезглавить его, чтобы обрести свободу и своё я.
-
Тесей тёмных метафизических лабиринтов, С. П.
24 понравилось427
Комментарии 21
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
А чтой за народ такой - "преторианцы"?
Мне понравилась Ваша рецензия, но, Тесей, ответьте Персефоне: какое место, по-Вашему, в дуальности культуры у гомосексуальности? В сакральной паре жизнь-смерть она где? Или у неё - и вовсе другая пара? Эта книга даёт ответ?