Дневники. В 2 томах

Многие люди подвержены стереотипам, и клише эти появляются не из воздуха, а сами поэты и художники творят вокруг себя мифореальность, слишком увлекаясь фантазией и сливаясь со своим лирическом героем порой до степени неразличимости. Начало двадцатого века необычайно богато на мифы. Как яркий пример повышенного внимания к частной жизни представителей богемы, семья поэта Марины Цветаевой находится в эпицентре слухов, искаженных представлений, поэтических образов, принимаемых за чистую монету... Многие знают, не зная, воображая жизнь знаменитых людей по фильмам, телепередачам, чьим-то воспоминаниям... Все это необыкновенно увлекательно, а разоблачать эти ложные, убийственно далекие от истины суждения еще интереснее.

Перед нами - "Дневники" Мура - Георгия Эфрона, сына Марины Цветаевой, погибшего на фронте в 19 лет. В представлении многих людей, в том числе литературоведов, ранняя/неестественная смерть как бы бросает тень на всю прожитую жизнь человека. В биографии любого из нас есть темные места, и так соблазнительно объявить этот мрак предсмертным знамением, проклятием. Читаем в послесловии к "Дневникам": дескать, вся жизнь Мура была неимоверно тяжелой, а сам он никогда не улыбался и не острил. Видимо, предчувствие скорой смерти сделало из сына Цветаевой мрачный полутруп уже при жизни.

Интересная аберрация зрения у этих литературоведов. Как можно читать эти записки подростка, да и дневники самой МЦ, периода, скажем, Гражданской войны, когда жизнь также вряд ли кому-то казалась медом, - так вот, как можно читать их и не видеть жизнелюбия, энергии и воли, юмора, наконец, свойственных как матери, так и сыну в высшей степени.

Когда я была подростком (и не сказать, чтобы начитанным), эти самые дневниковые записи Цветаевой были моей настольной книгой, и ее проза меня прямо-таки поразила, и уж точно больше, чем ее стихи того же периода, надо признать, достаточно слабые. Но вот ее описания собственных мытарств, попытка службы, а особенно ее единственная поездка в деревню с целью продать ткань и купить продовольствие - это сатирическая проза высшей пробы, не уступающая ни Тэффи, ни Аверченко. В деревне МЦ называет себя Мальвиной Ивановной Циперович с целью подшутить над несносно-мещанской хозяйкой и выдает себя за жену крупного большевистского начальника. Это готовое и самостоятельное произведение, являющееся лишь частью тех восхитительных записей, которые МЦ ведет, оставшись без мужа в голодной Москве 1919 года.

Если бы мне пришлось сопоставлять литературно-одаренных родственников МЦ с ипостасями Троицы, то я бы безусловно назначила Анастасию Цветаеву (сестру МЦ) Богом-отцом, многострадальную дочь Алю - Богом-Сыном, вот только Мур (Георгий Эфрон) никак не вписывается в роль Святого духа. Этот "дух" слишком приземлен и материален. Авторы послесловия как будто разочарованы его "жирным лицом" и всем обликом, напоминавшим кому-то из современников одного из императоров поздней Римской империи. Отвергнем эти бесполезные стенания: судить человека по внешности - запрещенный прием, но я понимаю суть претензий: Мур ничем не напоминал проклятого поэта, человека, которому суждено умереть в 19 лет.

Прочитав эти записки, могу сказать с уверенностью: смерти Мур не предчувствовал и думал только о жизни. Мечтал стал писателем, а вот физкультура, театр и эстрада его интересовали в последнюю очередь (писателю не обязательно быть красивым и можно даже отрастить жирную морду). Для меня несомненен тот факт, что Мур обладал литературным талантом, а также то, что ничего грустного или обречённого в его дневниках нет. Что же в них есть, спросите вы. Да то, что просмотрели маститые литературоведы, ослепленные следующими штампами: Серебряный век, ранняя смерть поэта, самоубийство матери, нищая и пропащая жизнь...

Дневники Мура тем не менее полны юмора, он постоянно иронизирует над собственной скучной и неустроенной жизнью. над нехваткой продовольствия, над тем, что аппетит сделал из него человека, интересующегося только вопросами, где бы достать жратвы, все время тратящегося на эти низменные нужды... Все это, право, очень смешно - не со стороны, а как сам Мур представляет эти вещи. Вот он, например, пишет, уже находясь в эвакуации в Ташкенте, что пойдет на вечер выпускников и что ему "насрать" на одноклассников и на торжественность, лишь бы "похамать". Или вот такое замечание, тоже типичное для стиля Эфрона:

Все это, право, очень забавно, и эта насмешливая проза - прямой потомок сатирических записей Марины Ивановны, тоже не чуждой юмора.

Частая претензия к Георгию, которая звучит в большинстве воспоминаний о периоде жизни МЦ в СССР, - то, что ее сын был редкостным эгоцентриком. Мур признает в себе это, но - и это делает ему честь, - пытается бороться в себе с упомянутой доминирующей чертой, потому что умен и знает, что самые несчастные люди - эгоисты (счастье, в моем понимании, значит уйти от себя).

Если бы Мур выжил, то без сомнения, стал бы писателем, и неплохим, потому что мелкая подлость, обретавшаяся в его душе, никак не могла встать на пути его большого таланта. Чтобы испортить путь художнику, нужна воистину большая подлость, которая бы мешала ему творить "высокое". Но Мур не был, по сути, прогнившим и аморальным, и ему не чужды были некоторые идеалы. Хотя "уважать себя заставить", подобно другому писателю-эмигранту, сказавшему: "Я никогда не вернусь, по той простой причине, что вся Россия, которая мне нужна, всегда со мной: литература, язык и мое собственное русское детство. Я никогда не вернусь. Я никогда не сдамся", так вот такого рода уважения у меня жизненный путь Мура не вызвал. Что, впрочем, не значит, что его натура, чуждая возвышенности, была низкой, я ни в коем случае не сравниваю разные личности, далеко отстоящие друг от друга и в разной степени интересные потомкам.

Что же до безыскусности стиля Эфрона... Кажется, это Керуак - "однажды я найду единственно верные слова, и они будут простыми".
Да.

Мальчик, которого в семье с детства прозвали Муром. Кстати, почему?  Наиболее распространенное объяснение - он с младенчества поражал окружающих недетской серьезностью и явной самодостаточностью, этакий герой-рассказчик "Житейских воззрений кота Мура" в миниатюре (не забывайте, семья Цветаевых-Эфронов была литературоцентричной).

Второе объяснение - по созвучию с именем Марины, как-бы мужская ее ипостась и постоянное напоминание о родстве. В котором предполагалось видеть не только физическое, кровное, но и ментальное, духовное. "Марин Цветаев", так, вслед за отцом, Сергеем Эфроном, называли его друзья семьи. И они, впрямь, были удивительно похожи. Те же светлые кудри, те же огромные синие глаза.

Рожденный в Чехии, в селе под Прагой, Мур, уже на первом году жизни переехал с матерью и сестрой в Париж по приглашению цветаевской поклонницы Ольги Черновой-Андреевой. Нельзя сказать, что семья покорила Париж. В воспоминаниях внучки и тезки Черновой   Ольги Андреевой-Карлайл - Остров на всю жизнь.  есть довольно нелицеприятные подробности о Марине Ивановне, которой Черновы безвозмездно предоставили в своей квартире лучшую комнату.

Так или иначе, гостевание это вскоре закончилось, сменившись чередой съемных квартир не самого лучшего качества. Поэтическая гениальность не означает одаренности в быту, хозяйкой Марина была чудовищной. Мальчик рос любимым, но в атмосфере вечной неустроенности, не налаженного быта, финансовой безалаберности.

Часто деньги спускались на ерунду. а за действительно важым приходилось идти с протянутой рукой. Ситуации, когда всем миром собирали на школу для Мура, на оплату аренды жилья, немыслимые для большинства из нас, в цветаевской жизни были не редкостью.  Потому, не стоит винить в эгоцентризме мальчика, не раз бывшего свидетелем того, как мать провозглашала, что мы должны  иметь это по праву рождения, таланта, того хорошего, что наши предки сделали для мира!

Я далека от мысли, что среда, воспитание и детские впечатления определяют характер человека, все-таки изначальные природные задатки, карма и дхарма, "такзвездывстали" - выберите. что вам ближе - все это куда более значимо. Иными словами: человек приходит в мир со своей миссией, не как продолжение или продукт воспитания родителей. А все же не стоит сбрасывать со счетов атмосферы, в которой проходят первые годы жизни, и родительского воспитания примером.

В этом смысле Мур, впрямь,  совершенная копия Марины. Но без ее поэтической одаренности, без ее трудолюбия, одержимости творчеством. Той одержимости, что позволяла и литературную поденщину, вроде переводов с подстрочника ради заработка, превращать в высокое служение Муз. Той одержимости, за которую мы, поклонники, прощаем кумирам то, чего нипочем не простим себе подобным.

А Георгий Эфрон был обычным мальчиком, неприкаянным, со смещенной и спутанной системой ценностей. Не с целью позлословить, но Марина не была особенно щепетильной в амурных делах, любвеобильность ее известна, а необходимость скрывать и прятать какую-то часть своей жизни, она сочла бы ханжеством; одновременно с этим, Сергей, живя во Франции, которая для Мура была родиной, занимался шпионажем и вербовкой в пользу НКВД, и какая-то часть знания об этом. несомненно, не ускользала от внимания одинокого книжного наблюдательного мальчика.

От того, который пытался гиперкомпенсацией (да не больно-то и нужна ваша любовь-дружба!) отгородиться от мира, от горячей пульсации живой жизни. Который искал  выхода своей язвительной наблюдательности в рисовании карикатур, и убежища - в нелюбимых и не понимаемых им книгах, лишь потому, что не мыслил себя вне книжного мира. По тому же принципу, по которому Федор Бондарчук (не к ночи будь помянут), у нас как-бы режиссер.

Вы скажете: "Как же, он ведь так много читал, так стремился записаться в библиотеку Иностранной литературы!" Я отвечу: "У него не было другого способа убить время и достаточно денег на досуг, который нравился больше. Сложись судьба семьи иначе, окажись Марина так же обласкана властями, как Алексей Толстой, например. Или даже если бы Сергей, вместо заключения и расстрела, получил привилегии, на которые рассчитывал, возвращаясь, Мур предпочел бы концерты, рестораны, танцы, курорты, театр, кино , автомобильные поездки, флирт и секс. Все радости жизни. о каких мечтает молодой человек, и лишенный которых, чувствует себя обкраденным. Не случайно рефреном в дневнике звучит, что впереди долгая жизнь и в ней будет все."

Так вот, возвращаясь к книгам, при удачном раскладе им отводилось бы ровно то место, какое чтению отводит нынешняя светская тусовка -  модные новинки по диагонали. Потому что Мур ни разу не читатель. Он не погружается в книгу, не ищет в ней ответов на свои вопросы, не находит утешения, не пытается сформулировать мыслей и чувств, порожденных этой встречей.

Прочитав "Мелкого беса",  констатирует: "Занятная книга". О "Замке" Кафки роняет: "Перечитал", а в горькой, трагичной, страшной, прекрасной и при этом джазово-синкопированной "Смерти героя" Олдингтона видит лишь "половой вопрос" - напомню, проблемы пола составляют содержание  первой трети романа, остальные две об ужасах Мировой войны.

Такой же, как та, какая уже охватила Европу. И что же наш мальчик?  Восхищается Гитлером, неумеренно радуется "добровольному" присоединению стран Прибалтики и Молдавии - это о его, якобы, великолепной политической ориентированности. К слову, он и призывам Петэна к добровольной капитуляции относится с восторгом, и немцы на Елисейских полях не кажутся ему чем-то неправильным.

Стилистически Дневникинехороши. Той магии слова, которой в совершенстве владела мать. сыну не передалось Русский язык так и остался ему неродным, множество неуклюжих речевых оборотов производят впечатление обратного перевода, канцеляризмы соседствуют с жаргонизмами и самоизобретенными неологизмами; всякая запись утомляет повторами, производящими впечатление  шизофренического бормотания, механически перенесенного на письмо. Чувство языка в этих записях не ночевало, а структура упразднена за ненадобностью.

Так что же, не нужно было ему писать, а нам читать эти "Дневники". А вот это как раз нет.  Мур таки сумел стать матери-истории (и литературе, поэзии, литературоведению, обществознанию, социологии) ценен. Оставив уникальный документ, свидетельство эпохи.

Застенчивый подросток с обычными подростковыми мечтами и мыслями. Рассудительный не по годам. Интересуется мировой политикой и экономикой, развит, много читает сложной литературы, в том числе на французском. Не коммуникабельный в силу жизненных обстоятельств (частые переезды) и сложившегося характера. Хоть и часто сетует на отсутствие друзей, но сам же сближается с людьми крайне тяжело и редко, предпочитая новым знакомствам старые надёжные связи. Пусть с неподходящими людьми, но это изведанная территория, безопасная, он знает, чего ждать от каждого своего "старого" знакомца.

Как и почти любой подросток его возраста,15-летний Георгий хочет встречаться с девочками, однако любая не подходит, нужна непременно симпатичная, статная, умная. Из чего можно сделать вывод о собственной уверенности в себе с одной стороны (вечный поиск идеала освобождает от ответственности строить отношения здесь и сейчас, то есть показать, раскрыть себя перед другим человеком) и высокомерием с другой (он неоднократно пишет о себе, восхваляя множество своих достоинств, впрочем, заслуженно). Наверно, это не сильно удивительно для мальчика, выросшего у любящей матери на парижских просторах. И мне неизвестно, каковы были молодые люди того времени в целом, чтобы проследить различия. Литература, конечно, нам приоткрывает эту завесу, но все мы знаем, как художники (и художники слова тоже) любят приукрашивать свои творения. Другое дело – личные дневники. Здесь приукрашивания должно быть все же поменьше, ведь наедине с собой человек более склонен к откровенности.

Однако, сам Георгий хоть и пишет довольно откровенно и порой позволяет себе ввернуть нецензурную лексику и часто - грубость, всё же упоминает невзначай, что «не хотелось бы, чтобы по этим дневникам подумали про меня плохо». То есть приукрашалочки и тут наверняка имеются.

Удивило, что 15-16-летний парень интересуется политикой и международной обстановкой настолько, что посвящает этому довольно много своего времени (слушает ежедневную часовую передачу на французском радио), пишет в дневнике об этом, анализируя полученную информацию. Он упоминает, что его сверстники не сильно интересуются темой и предпочитают веселиться и развлекаться. Меня в 15 тоже мало интересовала политика. Даже, скажем откровенно, она меня почти не интересовала и в 30. Возможно, относительно спокойная жизнь располагает к этому. Сейчас, например, даже самые неинформатизированные обладают информацией, ибо неизвестность тяготит, а инфополе гудит от напряжения, расплёскиваясь во все стороны. Однако эти мои домыслы всё же не отменяют зрелого подхода к потреблению информации у ГГ, да и трудности эмигрантской жизни закаляли его с ранних лет.

Но он остаётся мальчишкой, подростком, изнывающим от скуки. Не прекращая жаловаться изо дня в день на своею тяжёлую судьбу, он уговаривает себя смириться с происходящим, ссылаясь на юный возраст и материальную зависимость от матери. Мол, вот в 20 или в 30 если б так было – это да, это плохо, а сейчас – ну что ж, пусть так.... И вот в 20-то я всем покажу кузькину мать! Но, как мы знаем, не покажет...

Меня удивила сухость, с которой он пишет в дневнике после самоубийства матери. Он не злится на неё, бросившую его в тяжёлый период несовершеннолетнего практически на произвол судьбы одного в чужом для него совершенно месте, вдали от всех знакомых и друзей. Пишет о смерти Марины Ивановны просто констатируя этот факт и описывая то, как он справляется с неурядицами, связанными с продажей вещей, очередным переездом - возвращением в Москву.

Показательно, что на протяжении всего описываемого в дневниках периода Георгий (как и сама Цветаева) постоянно находится в сомнениях, колеблется между различными решениями, судьбоносными и обыденными. Эта нерешительность, по видимому, результат неустойчивого положения в жизни самой Цветаевой в последние годы, который передался и Георгию. Они оба меняют свои решения от любого "дуновения", от любого шага и слова. К тому же, эти перемены в решениях зачастую приводят к новым неприятностях и тратам без того скудных денежных запасов.

Вообще мне понятно желание Мура вкусно покушать, купить хорошую книгу, послушать качественную музыку, посетить кино или матч, да и просто слопать мороженого напару с другом или барышней где-нибудь в центре. Состояние крайней экономии на протяжении лет настолько может вымотать тебя психологически, да и физически, что когда наступает чуть более расслабленный период, ты просто не можешь удержаться и подумать наперёд о предстоящих трудностях, в тебе нет никаких душевных сил на это. Об этом пишет Мур в Москве после смерти матери, вспоминая времена перед отъездом из Франции несколько лет назад, как не мог остановиться и "шиковал" как в последний раз, будто прощаясь с нормальной жизнью перед пугающей неизвестностью.

Жизнь Георгия Эфрона, как и его родителей, бесспорно трагична. Однако, читая вот такой дневник, понимаешь, что даже самые возвышенные и самые обделенные счастьем люди - это такие же люди, как и я, как и все другие. Со своими обычными человеческими желаниями, мыслями, чувствами. Мозги у них работают не как у всех, да. Стремления у них не такие примитивные как у большинства - тоже да. И всё же они люди. Все мы - только люди. И пусть каждого из нас ждёт своя судьба со своим стартом, своими препятствиями, своими сюрпризами и счастьем, нас объединяет главное - быть Человеком.

Что такое дневник? Образец ли это художественного письма? Писанный спонтанно, неперечитанный, нередактированный, черновой набросок жизни. Ожидать ли от дневника стиля? Может и так, если это нарочитый дневник писателя, который кокетливо пишет не совсем для себя, а в надежде, что заметки когда-нибудь оценят, опубликуют. Надеется ли подросток на признание и известность при написании дневника? Может и так. Но чаще всего его трясет от ужаса, что кто-то найдет и прочтет его заветные "терапевтические страницы". (Многие психологи советуют писать дневник чувств, не поэтому ли столько подростков интуитивно спасают психику словами, без жалости к бумаге.) Что такое дневник Георгия Эфрона (в семье его звали Муром), сына поэтессы Марины Цветаевой, 15 и 18-летнего? В коротких комментариях пишут, что он не прятал записи ни от матери, ни от случайных гостей (и никто из "гостей" не сообщил куда надо о рискованных записках мальчика!). Он мнил себя талантливым, незаурядным, но его личность, которая проступает через автопортрет, производит не самое приятное впечатление.

Верить ли дневнику? В дневнике априори изображены реальные люди, яркие, живые, многогранные, порой более фантасмагорические, чем продуманные придуманные персонажи... Жизнь может такое завернуть... Нет, дневник лишь фиксирует случайные моменты. А может, и не случайные, а сознательно отобранные автором? А если автор надеется, что дневник его сохранится и будет прочитан, и целенаправленно изображает знакомых злодеями или святыми? Я не вижу, чтобы Мур намеренно кого-то изображал, и я не вижу, чтобы дневник был для него (как для некоторых писателей) заметками для будущего произведения. Записи спонтанны, похожи друг на дружку, как будни, алогичны. Сегодня Митя хороший друг, с ним обязательно надо встретиться, завтра Митя плохой, с ним надо расстаться... Сегодня друг семьи Муля заботливый и внимательный, завтра безразличный и неприятный... Сегодня с матерью неловко, завтра мать - гордость и мировая ценность.

А в чем ценность дневника? Он рассказывает неизвестное об известных людях. Но он сообщает то, что я и не хотела бы знать. Дневник выхватывает случайные факты. А вдруг автор мистифицирует? Вот мы читаем ежедневную геополитическую сводку от мальчика Мура. Основа ее - случайные радиопередачи. Мы доверяем памяти и пониманию подростка? И что, сегодня мы так же верим всем телеграф/мным сообщениям? Мы почему-то думаем, что автор доносит до нас информацию. Но он делится пропагандой — той частью, которую ему позволили услышать, которую он запомнил. Сначала мальчик восхищается французским правительством. Потом понимает, что слушал передачи не той стороны. А ведь мы ему уже поверили... Голосу, прорывающемуся сквозь старое радио, заглушенному помехами. Не привыкать. Мы сами дополним недослышанное. Так будет ли полезен дневник историку? Только очень, очень умному. А умному разве здесь есть что-то новое? А обычному читателю дневник полезен? Интересно почитать о случайном подростке во Второй мировой войне? Но Мур не случаен. Интересно подсмотреть его глазами за последними отчаянными днями великой Цветаевой?..

Дневник родственника - это последнее, что следует читать для знакомства с автором, не потому, что текст низкого качества или степени доверия, а потому, что это последняя надстройка к творчеству писателя, его настоящей биографии, его собственным дневникам, комментированным мемуарам близких друзей (в совокупности ради объёмного взгляда). Мне было стыдно читать личные записки подростка. (И думаю, мои записки не были бы лучше, если бы я была до конца честна с "Дорогим дневничком".) Я не уверена, что эти очерки стоило выдавать для широкой публики. В библиотеке есть общая комната с абонементом и есть читальный зал, где книги более редкие, не для всех, там нельзя взять книгу случайно с полки. Такие личные тексты надо выдавать одержимым Цветаевой после экзамена на знание жизни и деятельности.

Есть ли у дневника сюжет? Записи Мура показывают линию взросления, линию истории, военные хроники, начало и конец человеческих знакомств, жизней и целых стран... Но многие дни сливаются в один день. Школа. Поиск комнаты. Переезды. Передачки в тюрьмы. Документы. Еда. Книги. Радио. Есть ли динамика в личности автора? Мур взрослеет? Или остается тем же подростком в делах и мыслях? Мне смешно, когда читатели требуют, чтобы герои приключенческой книги повзрослели в конце, и упрекают автора в том, что после стольких испытаний характеры не изменились. Люди не так легко меняются в жизни. Мур не изменился. В экстремальных условиях эвакуации обострились те же подростковые черты - желание читать, нежелание работать, желание нянчить себя - нежелание брать на себя ответственность за свою жизнь, не говоря уже об ответственности за страну. А может быть, поиск сюжета в жизни – это некая парейдолия, только не умение видеть лица в предметах, а умение видеть сюжет в случайных событиях, стремление соединить хаотические точки в картинку, как в детском задании, нарисовать причинно-следственные связи и движение?

Дневник — исповедь в грехах или рисование я-гения? Насколько вообще можно верить словам? Где миелофон для измерения искренности и правдивости? Мур пишет всё: он оценивает девушек и обсасывает мысль "каким же будет мой первый раз"; ему стыдно гулять с мамой и жалко ее в других эпизодах, ему больно, что она, утонченная поэтесса, втянута в коммунальные кухонные скандалы; он хвастается отличными оценками по литературе и сочинениям, французским языком и боится отрицательных оценок по геометрии; перечисляет книги и музыкальные произведения, пересказывает новости; рисует из себя подлеца и хорошего человека. Так он искренен? Он пишет для себя или для публики? Я сделала вывод: ему всё равно. Есть потребность в дневнике, и неважно, обижают его слова кого-то или нет, он является абсолютной ценностью для самого себя, а потому неважно, вскроются его добрые дела или дурные. Хотела бы я быть такой самодостаточной.

Так что же мне оценить? Сюжет? События? Персонажей? Автора (абсолютно равного лирическому герою)? Я отказываюсь оценивать, я отказываюсь выносить суд Муру. Я чувствую жалость, презрение, негодование, сострадание. Я вижу ребенка, взращенного в культе слова, а не дела. Ребенка с оборванными связями. Рядом нет ни одного адекватного авторитетного ответственного взрослого. Кому подражать, кому доверять? Он привык к тому, что человеку слова, поэту многое прощается. С такими носятся. Он отождествляет себя с людьми слова и считает, что ему простится вся бытовая чепуха. Результаты воспитания, обстановка в доме накладываются на доминирующие черты характера и отсутствие системы личностных связей. Многие подростки ленивы, многие парни не могут наесться, валяться с книгой, рассуждать о политике с соседями однозначно приятнее, чем копать или клепать. Представляю, как он надувался, воображая себя великим аналитиком. Однако нет и следа присущей подросткам романтики, кого-то спасти, что-то открыть, с кем-нибудь сражаться - юношеский максимализм - где всё? Бесчувственность, асоциальность - признаки аутистического спектра, больные черты нарциссизма? 15-летнему сыну Цветаевой можно простить многое. Трудно простить 18-летнему совершеннолетнему мужчине. Вектор жизни указывает в неприятную сторону. "Я могу быть полезным переводчиком и литературоведом - и, надеюсь, когда-нибудь этим стану. А для рабочего ремесла вполне годны полчища праздношатающихся беспризорных и ленивых узбеков", - пишет праздношатающийся ленивый беспризорник. Надо ли говорить, что знавала я таких взрослых. Поэты-лентяи, зарифмовавшие в юности пару строк, неизменно правые, неспособные признать вину и ответственность, диванные политологи, у которых на первом месте стоит их "я". Им плевать на чужие чувства, у них есть свои потребности, которые нужно удовлетворять. А если бы у Георгия Эфрона была возможность реализоваться в филологии, литературоведении, как он хотел? Не скрыло ли бы это "неприятные" черты? (Но смог ли бы лентяй не лениться?..) Страшное время обнажает суть ("и противно, что получат шикарный аттестат о среднем образовании все ничтожества-одноклассники"). Но в страшное время кто-то открывает лучшее в себе. А узнали бы мы об этих "неприятных" чертах, если бы не добровольное признание?..

Между нераспакованного барахла в коммуналке - страницы, пропахшие кислой капустой из тесных кухонь - пропахшие ненавистью скученных мещан к утонченной поэтессе - так ей, пусть нюхает наши портянки, француженка срная.
В эвакуационном поезде между чужими чемоданами - сирота без единого друга или единомышленника - под насмешки счастливых горемык, бежавших с войны - они оставили всё, у них всё впереди - у него всё впереди, у него ничего больше нет.
В ташкентской комнатушке, нудно считая, сколько бубликов и сколько картошки...
Он писал дневник...

Стоит ли чтить его только за то, что он писал? Только за то, что бумага уцелела, а он нет? Неужели писать - это подвиг?.. А может, ценность его в том, что он сын такой-то? У него ее Х-хромосома, и это обязывает меня его уважать?..

Бедный ребенок. Больной ублюдок. Голодный подросток, который не может насытиться. Безвольный лодырь. Яркий гуманитарий. Хиляк, не в состоянии содержать себе. Избалованный рохля. Книжный червь. Диванный аналитик. Бумагомарака. Не всем отжиматься 50 раз, кто-то должен осознавать и высказывать этот мир, качать мозги, а не мускулы. Здоровый бугай, не то что Родину защищать не хочет, ему лень даже самому на себя зарабатывать. Сегодня в топе интеллект, а не грубая сила. Такой начитанный! Интеллигентишка. В самые мрачные годы он составлял собственный сборник лучших французских стихов. Побирушка. Воришка, сначала книги у мамы, потом вещи соседки за булочки (лучше бы картошку сварил...)...

Человека создала работа. Человека создало слово.
Пустословие... Ценность... Скукота... Фактография... Негодяй... Мученик... Слабак...

Свидетель...

________________________________________
Па-беларуску...

Тут...

Між клунак камуналкі. Старонкі, прапахлыя кіслай капустай тлумных кухняў, прапахлыя нянавісцю скучаных мяшчанаў да вытанчанай паэткі - так ёй, так, хай панюхае нашыя парцянкі, францужанка срная. У эвакуацыйным цягніку між чужых валізаў. Сірата без аднога сябра ці аднадумца. Пад здзекі шчаслівых гарамыкаў, што ўцяклі ад вайны, едуць у шчасны Ташкент. Яны пакінулі ўсё, бяздомныя жабракі. Яны захавалі жыццё - у іх усё наперадзе. У яго ўсё наперадзе. У яго нічога няма. У ташкенцкай каморы, нудна падлічваючы, колькі бублікаў і колькі бульбы... Ён пісаў...

Няўжо я мушу шанаваць яго толькі за тое, што ён пісаў? Толькі за тое, што папера выжыла, а ён не? Гэта дапраўды подзвіг - пісаць?.. А можа, ягоная каштоўнасць у тым, што ён сын Той Самай? У яго яе Х-храмасома, і гэта абавязвае мяне яго паважаць?

Бедны хлопчык. Маленькі паскуднік. Галодны падлетак, які не можа насыціцца. Бязвольны лайдак. Скрайні гуманітарый, хіляк, не здольны не толькі зарабіць на сябе, але ў прынцыпе пра сябе клапаціцца. Распешчаны слабак. Кніжны чарвяк. Дыванны аналітык. Пісака. Не ўсім адціскацца 50 разоў, некаму трэба ўсведамляць і выказваць гэты свет. Качаць мазгі, а не цягліцы. Інтэлект сёння ваблівы, а не грубая сіла. Здаровы поўнагадовы бугай не тое што не хоча абараняць Радзіму, ён лянуецца нават зарабляць на сябе, утрымліваць сябе. Такі начытаны! Інтэлігенцыя. У самыя цёмныя гады складае ўласны зборнік найлепшай французскай паэзіі пад свой густ. Пабірушка. Крадзе, спачатку кнігі ў маці, потым прадае суседчыны рэчы дзеля булачак (а варыў бы бульбу...)...

Чалавека зрабіла праца. Чалавека зрабіла слова. Пустаслоўе... Каштоўнасць... Нудота... Фактаграфія... Паскуднік... Пакутнік... Слабак...

Сведка...

Предисловие - это худшая часть этой книги, так как оно портит все впечатление от непосредственно дневников. К сожалению, осознала я это уже ближе к середине повествования. А причин для этого несколько, это и завышенные ожидания (в предисловии множество восхвалений), и чтение истории сквозь призму самой Цветаевой (а она мне не интересна от слова "совсем"). Поэтому второй том я старалась читать без оглядки на образ героя из предисловия, стало немного получше.
Георгий как отдельная личность (без образа матери) на мой взгляд не сильно отличается от обычных избалованных подростков, которые были во все времена. Он умен, этого у него не отнять, но его интеллект при этом совершенно бесполезен, так никак не применяется на практике. Он знает несколько языков, но почти никак не желает помогать матери в переводах, чтобы заработать на свое же существование. Я не говорю про самые небольшие бытовые проблемы, вроде обеспечения пропитания (проще ведь впроголодь обедать в столовой, чем приготовить более сытную пищу самому?).
Но самым большим минусом героя для меня являлась жуткая скудность его эмоционального интеллекта, почти полное отсутствие эмпатии. Его суждения мне очень не понравились, т.к. это рассуждения даже не подростка, а малыша 5-7 лет. Он пишет, что хочет с кем-то дружить, но при этом сам ничего "друзьям" отдавать не хочет (ни привязанности, ни помощи...). Именно в дошкольном возрасте, когда у маленького человека закладываются социальные навыки, он перестраивается с модели "дайте мне" на "я дам". И все это обострено обычной подростковой сексуальной озабоченностью и явным шовинизмом.
В принципе, если читать книгу вне связи с личностью матери героя, то получается вполне читабельная вещь. А если пытаться через личность сына понять Цветаеву, то получается полнейший винегрет.

Эти дневники породили у меня массу мыслей. Из ежедневного описания быта вполне возможно составить мнение о его авторе.

Георгий – умница, ему много далось от рождения, учитывая гены, в него много вложили родители. В его размышлениях 15-летнего возраста поражает обилие и качество выводов о международном положении, о литературе, вызывают усмешку рассуждения о начинающем тревожить половом созревании.

За последнее время я прочитала несколько книг о судьбе Марины Цветаевой. Везде звучит рефреном мысль о тяжелом материальном положении семьи, как в эмиграции, так и после возвращения.
После знакомства с дневниками Георгия периода еще совместного проживания с матерью, у меня на этот счет немного иное мнение. Конечно, изысков не было, но и о нищете я бы не стала говорить. Думаю, что Цветаеву напрягал в большей мере не решенный квартирный вопрос, отсюда вытекающие проблемы с пропиской, - который, учитывая ее социальный статус (недавней эмигрантки, а также жены и матери арестованных врагов народа) - довлел над нею. Касаемо финансов – вряд ли их положение было хуже положения среднестатистической советской семьи того периода. Но так как вращались они в литературной среде (среди богемы, то есть), то и уровень достатка там был конечно выше. И вот на этом то фоне цветаевская семья проигрывала.

Из удивившего отмечу уровень законопослушания в части прописки и сдачи жилья. Господа, нам сейчас не понять.

После смерти матери Георгий практически не вспоминает о ней. Вряд ли это говорит о черствости. Скорее, о нежелании травить рану. Есть краткое упоминание во время пути в эвакуацию в Ташкент: «Я навсегда возненавидел Волгу и Каму, из-за Татарии, где пережил самые ужасные моменты моей жизни».

Жалко, что нет дневников периода 1942 года. Предыдущие заканчиваются в ноябре 1941, во время пути в Ташкент, а следующие начинаются уже в январе 1943 года. А в 1942 году были события, о трактовке которых хотелось бы узнать из уст героя.
Особенно трудно ему пришлось именно в Ташкенте. В нем нет ни капли благоразумия, он сам это признает и даже считает своим плюсом. Конечно, это всего лишь юношеский максимализм, позерство, бравада и неумение вести самостоятельную жизнь, а все это следствие бесконечной и где-то безрассудной материнской любви, и постоянной опеки. Такое резкое изменение положения – из-под материнского крыла на вольные хлеба в 16 лет, да еще в военное время.
Променять 800 г черного хлеба на 1 лепешку из белого или 2 пирожка с повидлом? Пусть есть один черный хлеб невкусно и неинтересно, но ведь в конце концов его можно поменять на другие продукты – макароны или картофель, что даст гораздо больший эффект в части насыщения своего желудка. А что такое 2 пирожка, какой-нибудь бублик, пирожное, конфеты для 18-летнего растущего организма? Вкусно? Да. Но до того ли, когда все мысли заняты одним - желанием наесться. Ему многие помогают, даже Аля присылает деньги, находясь в заключении. Но деньги приходят и уходят, а постоянное чувство голода остается. 90% дневников 1943 года (времени жизни в Ташкенте) посвящены хлебу насущному.
Но спустя несколько месяцев тон меняется, он признается, что наступил крах его жизненной животно-эгоистической политики.

Право слово, я была поражена благодати – наличию продуктов в Ташкенте того периода – как-то мне не приходилось еще читать про такое изобилие во время войны. Да и Георгий часто пишет о том, что соблазн велик именно от постоянной возможности купить все что душе угодно – были бы средства.

В тоже время он много читает, и даже несмотря на постоянное отсутствие денег, посещает концерты классической музыки, театр, художественные выставки.

В его дневниках нет ни малейшего намека на патриотизм. Он категорически отказывается и как может уклоняется от любых мобилизационных работ, трудармии, фронта. Он отчаянно хочет закончить среднее образование, получить аттестат, поступить в институт.
Передо мной встал облик иностранца, волею судьбы оказавшегося в СССР, в стране, которая не является его родиной и которую он не знал. Всегда одинок, всегда инородное тело в общей массе. Не зря его называли французом – внешний лоск, стиль поведения, образ мыслей, выводов, даваемых характеристик – все выдает отсутствие советского воспитания. Не сбросишь со счетов и влияние матери – Цветаева любила ту, дореволюционную Россию, но не никак не Советский Союз, куда возвратилась, не имея на это желания. К тому же, все происходившее с ними после приезда – не давало поводов для оптимизма и появления того, что называется любовью к Родине.
Еще у меня сформировалось впечатление, что был он человеком сложным во взаимоотношениях с другими – думаю, что это опять наследственная цветаевская черта.

Со временем в дневниках Георгия идут записи о полном разочаровании не только страной Советской, коммунистами, но и в целом Россией, русскими (исключение составляет только Москва). «…комфорт не русский продукт» - и здесь ему не откажешь в тонкости отмеченного.
Он мечтает о Париже, он любит Францию:

Кстати, опять же со слов Георгия, готовности оказаться на мобилизационных работах не имелось у многих и многие пытались их избежать. Общий лейтмотив во время активного немецкого наступления на Москву преподносится Эфроном, как желание москвичей чтобы Красная Армия как можно быстрее отказалась от защиты города – ведь это дополнительное разрушение, и как следствие проблемы и риски для населения. Ну и конечно, всеобщая эвакуация государственной и иных властных структур не давала повода для радости оставшимся.

Интересно, что только в дневниках 1943 года появляются выражения «наша армия», «наши войска», периоду начала войны сопутствовали определения «Красная Армия», «Red Army» или «красные», с помощью которых он как бы дистанцировался.

В начальных дневниках часто повторялась мысль – я так молод, у меня все впереди, я всего успею добиться. Ирония и трагедия в том, что все решается в конечном счете без нас. Вот и жизнь Георгия Эфрона кончилась, по сути не успев начаться. По-прежнему неизвестны ни точное место гибели, ни дата смерти. Вспоминаются строки Марины Цветаевой: «Жизнь – это место, где жить нельзя».

Я не могу его осуждать. Я пыталась его понять.

Я люблю автобиографии и дневники, но если бы не "Долгая прогулка" и ответственность перед командой, то вряд ли я когда-нибудь взялась бы за "Дневники" Георгия Эфрона - младшего сына Марины Цветаевой.
"Дневники" охватывают период с 1940 по 1943 годы, автору на тот момент было 15 и 18 лет соответственно. Юноша описывает свой повседневный быт, размышляет об искусстве, политической обстановке в мире, ищет себя, описывает людей, с которыми общалась семья, и делает о них выводы.
Дневники начинаются в 1940-м году, Георгию (Муру) 15 лет, отец и старшая сестра сидят в НКВД, мать носит им передачи, пытается писать и переводить, заботится о сыне. Заботится о сыне не только она, но и друзья семьи, особенно значимую роль играют Вильмонты, Борис Пастернак и гражданский муж старшей дочери - Самуил Гуревич (Муля). Мур же ведет себя как засранец, считает, что мир крутится вокруг него и все обязаны оказывать матери и ему посильную помощь, вот только сам Марине Ивановне не больно-то не помогает. Он с легкостью тратит деньги на абонементы в Концертный зал имени Чайковского и на походы в "Националь" с Митькой - Дмитрием Сеземаном, мать и отчим которого также сидели в НКВД, а брату уже дали 8 лет. Компания Митьки не нравится ни Муле, ни матери Мура, тем охотнее Мур ищет эти встречи. Он мечтает о товарищах, о друге, о первом опыте с женщиной, но ждет, что все появится само по себе и без каких-то усилий, сам же пока упивается своей уникальностью и размышлениями о смысле жизни и всего остального.
1940 год для Мура начался в Голицино и закончился в Москве.
Моя идея писать составной отзыв на "Дневники" Георгия Эфрона потерпела крах и поэтому далее я подведу итоги и за 1941-1943 годы, и за данное произведение, и за личность автора. Как я писала ранее, этот период был для Мура весьма насыщенным: пубертат во всей красе, смерть матери и отца, война, эвакуация в Ташкент. Мне его было очень жаль как подростка, потерявшего близких и вынужденного оставаться в одиночестве, но во время войны таких детей было очень много и большинство из них или работали в тылу, или воевали, или выживали по мере сил, предпринимая хоть какие-то шаги. Для меня Мур же видится не только инфантильным существом, упивающимся своим одиночеством и исключительностью. Он - расчетливый эгоист и приспособленец, живущий за счет других и при этом далеко не всегда хорошо отзывается о своих благодетелях. Во многом, это вина матери, окружения, времени, но не стоит только на них списывать все происходящее с автором. Как человек мне Георгий Эфрон неприятен, но я не могу не отметить его острый ум, аналитические способности и оценку политической обстановки в мире. Эти вставки я читала с огромным удовольствием. Неизвестно как сложилась бы его судьба после войны и даже не стану делать какие-то предположения. Дмитрий Сеземан стал писателем, переводчиком и литературоведом, вернулся-таки в Париж, где и умер сравнительно недавно, в 2010 году. А я не прощаюсь с Муром и Митькой как литературными героями, мне еще предстоит с ними встреча в документальной книге Сергея Белякова "Парижские мальчики в сталинской Москве".

Здесь нет никаких жестокостей или сентиментальнойстей, но хочется плакать. Это дневник Георгия Эфрона, сына Цветаевой. Дневник 14-летнего мальчика. Его отец и сестра под арестом, мать пытается выжить на жалкие гроши. У него нет друзей, нет вообще близких людей. Начинается война. И когда становится нечего есть, одно из самых горестных переживаний - необходимость продавать книги. Книги - это единственное, чем он спасается от действительности. На каждой странице надежда. Даже почти уверенность, что отца оправдают, война закончится, с поступлением в интститут появятся друзья и вообще... Никаких жалоб и стенаний. Планы, мысли о будущем. Даже после самоубийства матери в нем нет отчаяния. Но мы-то уже знаем, чем все закончится. Что отец его уже расстрелян, что сестра Аля выйдет из лагерей через много лет, а он сам в последний год войны будет призван и убит в первом же бою.

Ужасает бессмысленность. И что столько горя, что вся семья... И потом сидишь и пытаешься себе объяснить, зачем эта жизнь вспыхнула и погасла. И сколько таких жизней, о которых нам ничего неизвестно.

Марину Цветаеву не люблю, и вряд ли бы я сама стала читать что-то про нее или связанное непосредственно с ее семьей и близкими. Но пути в игре ДП весьма извилисты, и никогда не знаешь куда они тебя в очередной раз заведут..
И вот я прочитала дневники Георгия Эфрона, сына Марины Цветаевой и Сергея Эфрона.
Перед нами дневниковые записи подростка, который лично у меня вызывает очень противоречивые чувства. С одной стороны постоянно возвращала себя к мысли, что это просто подросток, живущий в тяжелых условиях, но все равно осталось чувство неприязни к нему. Избалованный эгоистичный мальчишка, перевезенный из Парижа, в Россию, где отца и старшую сестру арестовывает НКВД, мать перебивается заработками от случая к случаю. Постоянное безденежье и неустроенность быта, когда они мыкаются по углам и нет никакой ясности на будущее.
Но мне было немного странно, почему уже достаточно взрослый Мур не помогал матери, наоборот при возможности искал все способы избежать этого. Я уже молчу о том, почему он не пытался где-то подработать, но все его попытки сделать так что бы мать сама не обращалась к нему за помощью очень раздражали. Как только появлялась какая-то копейка он тратил ее в свое удовольствие.
Его отношение к людям это отдельный разговор, не представляя из себя ничего особенного, этот мальчик считал себя выше, умнее и лучше остальных людей. И девицы его окружали не далекие, хорошо что еще миленькие или хорошенькие, и с писателями друзьями семьи ему скучно и не интересно. Он вообще очень потребительски относился к окружающим людям. Считал что все должны и обязаны заботиться о нем и матери. Найти комнату, так пусть этим займутся друзья-писатели, Муля, у них не получилось, так это потому что они недостаточно старались .
Отношение к Муле вообще просо бесит-и звонит он недостаточно часто, и денег у него много нет что бы им занять, и утратил к ним интерес, и помогает как-то нехотя.
После потери родителей, и эвакуации в Ташкент ничего особо не меняется ни в нем самом, ни в отношении к людям. В то время таких детей сирот было не мало, но многие они работали в тылу, а наш герой просто проживал деньги, распродавая имущество оставшееся в Москве и подворовывая у своей квартирной хозяйки.
При этом, когда я начинала читать дневники , меня не покидало ощущение, что я читаю записи взрослого человека, а не подростка. Он достаточно здраво и грамотно рассуждал о политике, литературе, международном положении. Но по жизни вся эта здравость суждений куда-то испарялась.

Как рано оборвалась эта жизнь. Трудно считать гибель 19-летнего Георгия Эфрона приношением на Алтарь Победы, это даже не было жертвой богу войны, а всего лишь топливо для страшного тоталитарного Молоха.
Страшно, как страшно читать дневник юноши, который хочет плевать на прелести советского быта, недоедание, слушает пастренаковский перевод «Гамлета», хвалит советские фильмы, жадно читает, ждет освобождения отца и сестры, мыкается в советской школе и мечтает о «лежанке с женщиной». Еще страшнее, когда знаешь, что скоро все это трагически оборвется.
Скорее всего, Георгий Эфрон в той жизни был обречен. Так, вполне можно было бы его представить среди участников французского Сопротивления, попавших в лапы гестапо. Вполне мог он оказаться и в немецком концлагере. Но в Париже шанс у него бы был, а в СССР - не было: не убили бы на фронте, казнили бы после войны. Да и все эти постоянные унижения с переводами из школ, с поисками комнат, переездами, бумажками и пр. – мы рождены, чтоб кафку сделать былью. (Кстати Эфрон Кафку читал и набор его чтения вполне взрослый). «Социализм» - это произвол бюрократии, и в полудикой страны этот произвол неимоверен. Но во Франции семье было нехорошо, бедствовали, правда, вещей привезли – негде хранить. Зато в ССССР – такая-растакая жизнь и быстрая смерть.
И на убой привезла сына его родная мать, которая побежала «как собака» за агентом НКВД и дочкой «комсомолкой» и фанатичной совкофилкой. Потом и вовсе оставила его одного – удавившись. Бедный Мур!
Конечно, у Цветаевой масса поклонников и поклонниц, которые всячески ее превозносят и оправдывают даже в весьма сомнительных обстоятельствах. Так это и в предисловиях изданий текстов этой семьи, и в большинстве литературы о ней. Но как-то не хочется с этим соглашаться. Стихи могут быть всякими, плохими, хорошими, даже гениальными (как говорят), но детей-то надо не только развивать, но и беречь. Материнский инстинкт у МЦ, судя по воспоминаниям знакомых о годах еще послереволюционных, был сильно ослаблен. Что это было – постоянное творческое горение или бисексуальность (ведь бросалась направо и налево, без различения половой и политической принадлежности), но детей она сгубила. Сама.
Конечно, семейная трагедия эта составляет лишь пример общей трагедии эпохи, коснувшейся напрямую сотен миллионов людей. Но что интересно в дневниках тех лет, хотя бы и в эфроновском. Интеллигенция сильно левачила. Советский морок они воспринимали как свою жизнь, с ее нищетой, угрозой репрессий и т.д. Даже спасшиеся в эмиграции колебались (Б.Зайцев, например, не колебался, а вот Бунин и тот «допускал»). Субстрат «совести нации» был, конечно, очень сильно загрязнен. Вот губительный Сергей Эфрон, превратившийся из участника Ледяного похода и героя «Лебединого стана» в агента-нквдэшника – нонсенс и мерзость невероятная!
Но этот замусорившийся интеллигентский «субстрат» еще продолжал жить инерцией исторической России: писали, переводили, ходили в театры и коктейль-холл (и такой был!), но как-то уже врастали в совковую жизнь. Ведь плохо им было в нормальной стране, хотя и со многими проблемами, но никого же в застенках не пытали и семью оговаривать не заставляли! Нет плохо: нужны карточки и талоны, коммуналки и сплетни, доносы и аресты, кабаки и провокаторы, ордена и эвакуация, концлагеря и сталинские премии. Может быть, и вправду верна «теория», что при демографическом перегреве включается механизм (само)губления. Лемминги?
Но при всем этом такое своеволие! Не стоит больше бедствовать по парижам, лучше убиваться в поисках комнат в коммуналках и искать работу «в качестве судомойки».
Что до самого текста Дневника, то он очень многословен. Это и французская традиция (галлы – такие болтуны!) и следствие одиночества и скуки. Записи в дневник как замена полноценного общения. Юношеский бунт против матери – оценки здесь довольно суровые и отстраненные. Но скука и одиночество терзают талантливого юношу, несмотря на его общие положительные оценки советского Мордора, а также постоянные и бесплодные надежды на какие-то перспективы и будущее счастье. Нет их у него в красной Москве. Паренек, конечно, чрезвычайно отравлен «красной» пропагандой, но в его возрасте надежный антидот выработать, наверно, еще нельзя. Эта отрава влияет не только эстетические оценки: похвалы островским-багрицким и т.п., но и отношение к арестам и расстрелам, как к чему-то повседневному. О сроке для сестры в 8 лет (половина его прожитой жизни!) пишет довольно спокойно, как и о наказании невиновных. Вот он – коммунистический «гуманизм».
Но было бы ошибкой слишком верить взрослости и браваде автора записей. Подросток – даже развитый и начитанный – это еще не взрослый. Женская тема постоянно присутствует в записях: в период гиперсексуальности никто не дает. Но к чести юноши пачкаться с проституткой он не хочет, а советские дурочки мало его привлекают: игра не стоит свеч – и малопривлекательные, и говорить с ними, по сути, не о чем. Слово «волочиться» по отношению к комсомолкам выглядит уморительно. «Волочиться» Георгию здесь решительно не за кем. И дружить не с кем. Одиночества и скука идут постоянным рефреном, «общества» не осталось: сомнительные возвращенцы из Франции – провокаторы и жертвы, с ними просто опасно. А советских слишком испортили квартирный вопрос, быт и пропаганда.
А сумасшедшее время несется. Все прочие бедствия перекрывает война. Для жителей Союза – это громадное бедствие, ибо даже в относительно мирные времена нормальной жизни не было, а уж военные испытания при такой политической, военной и социально-экономической организации требуют просто немыслимых жертв, которые народную «жилу» надорвали навсегда.
В 1941 году юный автор дневника страшным образом теряет обоих родителей. Время несется со страшной скоростью. Вот только-только переживал из-за экзаменов и звонков школьной девчонки, скорректировал внешнеполитические симпатии и слушал зарубежные военные сводки – и вот уже война ворвалась и беды множит.
Первая эвакуация в Татарию, уход из жизни МИ. Октябрь 41-го в Москве, когда казалось, что город будет сдан и мучительная дорога в Ташкент. Мысли скачут, настроение меняется, но сохраняется отстраненность и способность к анализу происходящего вокруг.
1943 год. Много по еду и военкомат. Быт и бытие эвакуированных в Ташкенте. По поводу ссылки в Ташкента авторша предисловия указывает на то, что сын продал книги МЦ, «предав» мать. (Нет, эти фанатичные поклонницы МЦ бывают просто безумными - хуже только «рериханутые»). То, что сирота, спасаясь от голода, продает бумажные изделия – это «предательство», а как же тогда назвать поступки его родительницы?
Юноша показывает себя очень стойким, верит в лучшее, строит планы, но все бесполезно. Убьют его и всё. Убьют, как и миллионы других, трупами которых устилали дорогу к великой победе. Но те были взяты в заложники «социалистической родиной» и выбора у них не было, а у цветаевской семьи он всё-таки был.
«Дневники» снова актуальны в наше время, ведь сейчас на мир наползает новая волна безумия и насилия, которая многим готовит неприятные сюрпризы.
«На твой безумный мир ….»