Дневники. В 2 томах

Я вышел из дому и пошел по широкой белой дороге.
Я шел с котомкой на плечах и с палкой в руке.
Светило солнце, пели птицы на деревьях.
Небо было синее, солнце желтое, трава зеленая, дорога белая.
Дорога белая. Путь далекий, дорога белая, куда ведешь ты меня?
Я достигну забытого замка, где лежит спящая красавица,
я достигну всего, я ничего не достигну.
Солнце закрыто тучами, дорога серая, трава поникшая.

Георгий Эфрон, 1944

Довольно сложно писать рецензию на чужие дневники, ведь их чтение – скорее экзистенциальный опыт встречи с Другим, а не литературное переживание, – здесь не оценишь общий замысел, закрученность сюжета, художественные приёмы, стилистику. Здесь есть только автор – сын известной поэтессы, на протяжении трёх лет практически не взрослеющий, а только всё больше затягивающийся в болото выживания мальчик (на момент написания первых страниц дневника ему всего 15 лет), его слова, его подача, его выбор того, что он желает сообщить, с поправкой впрочем всё-таки на некоторую возможную самоцензуру (так я, например, объясняю себе довольно редкие и оптимистичные записи о ходе дела арестованных отца и сестры Эфрона).
Почти 900 страниц дневников охватывают период с марта 1940 года по август 1943-го и рассечены издателями на два тома самоубийством матери, которое поспособствовало низвержению автора в тотальное одиночество, на грани которого он и так всё время до этого балансировал.
Общее настроение этих страницедней – одиночество, отсутствие какой-то цели, неустроенность. Но в мирное время у автора ещё получается отвлечься от бытовых проблем, связанных с постоянным поиском жилья в Москве и нехваткой денег, – и большую часть записей тех дней составляют впечатляющее перечисление прочитанных книг и посещенных концертов, типичные подростковые мечты о “лежанке с женщиной”, волнения об оценках в школе, – да, многое в жизни складывается не так, как хотелось бы юноше, но он утешает себя, повторяя “я ещё так молод. у меня впереди столько времени”, – этот рефрен звучит особенно печально для читателя, знающего, что “столько” – это всего пара лет, и пропадает вместе с множеством других надежд с погружением страны в пучину войны.
Война, эвакуация, смерть матери – удары, рушащие и без того зыбкий картонный уют. И дневник постепенно из хроник жизни превращается в хроники выживания. Чем дальше, тем беспросветнее, отчаяннее, озлобленнее. Горизонт планирования сужается до того, чтобы раздобыть еду на день – бесконечные хлопоты о карточках, пропусках в магазин, стояние в очередях вместо посещения школы, перепродажи и обмены. Вместо мечтаний о будущем, теперь мечты о бубликах.
А за всадником голодом уже виден конь блед – автор получает повестку, регистрируется в военкомате и принимает решение вернуться в Москву, хоть и понимает, чем для него может быть чревато приближение к зоне военных действий.
Кстати, что мне показалось удивительнее всего в дневниках – выхолощенность войны. Размышления о ней занимают в записях довольно много места, но все они о политике на языке сводок и передач: откроют ли второй фронт, что заявил Черчилль, как обстоят дела в Тунисе, – близость войны, её конкретность, боль и смерть, если и переживаются, остаются где-то далеко за пределами текста, даже о бомбардировках Москвы и своих храбрых дежурствах автор упоминает как-то вскользь.
Если пытаться подвести итог и ухватить общее впечатление, я не пожалела, что прочитала, хотя ранние записи (из мирного времени) показались мне довольно скучными: мальчик без друзей среди сверстников общается преимущественно со знакомыми матери и невольно пытается им подражать в своих рассуждениях, столь же объемных, сколь и посредственных, всё его время занимают школа и чтение книг, а представляющие интерес бытовые подробности, общение с семьёй остаются на крайне размытом заднике. Но затем война сметает привычный уклад и несёт автора по реке оставшегося времени, и дневниковые записи становятся свидетельствами, давая возможность не просто узнать, а почувствовать настроения обычных жителей в Москве, трудности многодневных переездов в эвакуацию, уклад жизни эвакуированных, постоянные бессилие и непонимание, что ждёт тебя завтра. Читать это больно и страшно, с трудом выносимо, но сейчас, наверное, особенно необходимо.

Удивительно, как история одной частной жизни может изменить твое представление о мире, добавить в него новые оттенки, ощущения, которые постепенно подводят к мысли о чудовищной беспомощности человека перед хаосом существования, перед набором обстоятельств, предложенных судьбой.
Автор этих двух томов − мальчик, сын Марины Цветаевой, проживший во временном измерении всего лишь 19 лет, но по духовно-интеллектуальной насыщенности его жизнь была полна и разнообразна. Постепенно загоняемый жизнью в условия нищенского, голодного существования, он остается верен семейному кредо Цветаевых-Эфронов − сохранению Культуры внутри себя.
Динамика развития событий, отраженная в текстах Георгия, оставляет тягостное впечатление. Поначалу герой мучается одиночеством, пытается проанализировать ситуацию и понять, почему ни во Франции, ни в СССР он не так и не смог обрести настоящих друзей. Жаждет любви, общения с девушками… Вскоре же, после самоубийства матери и начала войны, эти раздумья практически всецело вытесняются мыслями о еде. Голод − вот что руководит теперь действиями подростка, и он сам отдает себе в этом отчет. Однако ничто не может заглушить в нем жажду к постоянному интеллектуальному развитию, интенсивному чтению художественной литературы. Он мечтает о литературной карьере, не видит для себя иного пути, при этом предчувствует, что ему может быть уготована солдатская доля − мальчику, физически невыносливому, едва успевшему окончить 10 классов. В один из критических моментов, на перепутье, когда надо было решить, оставаться ли в Москве или уезжать в эмиграцию, которая для него проклята самоубийством матери, он пишет: «Мое положение трагично. Оно трагично из-за страшной внутренней опустошенности, которой я страдаю. Конечно, это − трагедия <…> я привык летать − просто летать, а тут тебе предлагают: выбирай дорогу! Как рыбе сказать − выбирай, какой дорогой ты пойдешь! <…> Пусть! Не все еще потеряно. Жизнь − впереди». Как страшно читать на протяжении всего дневника эти заклинания «не надо отчаиваться», «еще будет счастье», зная, что ничего на самом деле не будет, кроме пули, смертельно ранившей Георгия Эфрона в его первом же бою в 1944 г.
Два тома дневников Мура − это чтение, которое не дает ответов ни на какие вопросы. Оно лишь ставит перед вами огромное количество новых: о справедливости, гармонии, добре, о том, каким образом данные категории соотносятся с реальной жизнью и соотносятся ли вообще…

Дневники Георгия Эфрона, по-домашнему Мура, младшего сына поэтессы Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, мне было читать тяжело и как-то неприятно. Я не знаю, почему у меня сложилось такое впечатление, но это какое-то переливание из пустого в порожнее. Я откровенно подозреваю у этого подростка, можно его так назвать, лёгкую форму синдрома Аспергера. Ибо сильно и глубоко увлекается отвлеченными от своей жизни вещами - такими как международная политика и литература, но мало способен завести знакомства с людьми, везде он чужой, он чужой во Франции и так же чужой в Советской России.
Я искренне не понимаю, зачем Цветаева поехала в 1939 году в СССР, не думаю, что это была глупая женщина, вряд ли она не понимала, какая опасность грозит и ей, и её сыну. Наверняка она что-то нехорошее предчувствовала, но какие ветры судьбы понесли её и сына навстречу злой судьбе нам уже не узнать.
Меня страшно бесит, не побоюсь этого слова, что Георгий страдает в СССР, у него арестованы отец и сестра, при этом он будто считает, что это нормально и даже оправдывает систему репрессий. Неужели жестокая пропаганда может так сломить в общем-то разумного молодого человека, он будто Павлик Морозов, только ни на кого не доносил.
Он ждёт от будущего чего-то прекрасного, каких-то особых впечатлений и не догадывается, что ничего уже не будет, что жить ему осталось всего ничего и погибнет он в той войне, к которой мог бы и не иметь никакого отношения, живя в Европе. Лучше б в Америку уехали, никакая бы война не задела. И тот же Митька, любитель "пофранцузить" оказывается мудрее и, самое главное, оказывается способным выжить в этой мясорубке.
Наверняка тяжёлая жизнь в не подходящем для развития человека обществе и самоубийство матери что-то надломили в юном Георгии. Силы мортидо оказались сильнее сил либидо. Погибнуть в 19 лет, оправдывая окружающий деспотизм, серость и злобу - не это ли настоящий суицид? И пусть на шее не было верёвки, она была на нем в метафизическом плане. В какой-то мере его очень жалко, а можно книгу прочитать как нон-фикшн, историю России конца 30х и начала 40х от первого лица, наверняка можно узнать много любопытного. И даже поставить себя на его место, благодаря Высшие Силы,  что удалось родиться хоть и в не самое спокойное время, но все же лучшее для жизни.

я, конечно, ощущаю безмерную вину перед георгием за то, что читала его дневники. я долго колебалась, но моя низменная сторона взяла верх.
единственное, что может хоть немного меня оправдать: я протягиваю ему свою крепкую сестринскую руку. но теперь подробнее.
если интересоваться цветаевой, нельзя не наткнуться на информацию о муре. и чаще всего информация эта негативная. именно его считают чуть ли не прямым виновником ее конца.
сказать, что я прочитала его дневники, нельзя, я читала частями. но сколько там безысходности!
представьте себе паренька 14 лет, который родился в чехии, жил во франции, любил париж, большие города, их атмосферу. у него прекрасные манеры, он знает несколько языков, читает, разбирается в политике, искусстве, интересуется живописью, имеет на все свой взгляд, его мать - поэт, его дед - основатель музея. величайшее духовное напряжение, восхождение. он живет в нищете, но декорации его вдохновляют, обещают блестящее будущее.
и вдруг этот паренек оказывается в ссср. его отец и сестра арестованы, нищета усугубляется, он учится в школе с тупоумными и живет в разных бесконечных съемных комнатках, имеет интересное общение только в круге литераторов, из которого он и его мать в общем-то изгнаны.
ему 14-19. его беспокоят проблемы взросления, в том числе полового. и он знает, как это должно быть, как это может быть прекрасно. но он заперт навсегда.
у него переходный возраст, он ругается с матерью, потому что ей он кажется ребенком, а себе - умудренным опытом. и оба они правы. но трагедия происходит.
можно ли его обвинять? можно ли обвинять?..
все время, что я читала, мне хотелось утешить его и дать совет. протянуть крепкую, сильную сестринскую руку через все эти прошедшие годы и хоть на минуту подарить гармонию.