Рецензия на книгу
Дневники. В 2 томах
Георгий Эфрон
viktork29 апреля 2017 г.Ответ один - отказ
Как рано оборвалась эта жизнь. Трудно считать гибель 19-летнего Георгия Эфрона приношением на Алтарь Победы, это даже не было жертвой богу войны, а всего лишь топливо для страшного тоталитарного Молоха.
Страшно, как страшно читать дневник юноши, который хочет плевать на прелести советского быта, недоедание, слушает пастренаковский перевод «Гамлета», хвалит советские фильмы, жадно читает, ждет освобождения отца и сестры, мыкается в советской школе и мечтает о «лежанке с женщиной». Еще страшнее, когда знаешь, что скоро все это трагически оборвется.
Скорее всего, Георгий Эфрон в той жизни был обречен. Так, вполне можно было бы его представить среди участников французского Сопротивления, попавших в лапы гестапо. Вполне мог он оказаться и в немецком концлагере. Но в Париже шанс у него бы был, а в СССР - не было: не убили бы на фронте, казнили бы после войны. Да и все эти постоянные унижения с переводами из школ, с поисками комнат, переездами, бумажками и пр. – мы рождены, чтоб кафку сделать былью. (Кстати Эфрон Кафку читал и набор его чтения вполне взрослый). «Социализм» - это произвол бюрократии, и в полудикой страны этот произвол неимоверен. Но во Франции семье было нехорошо, бедствовали, правда, вещей привезли – негде хранить. Зато в ССССР – такая-растакая жизнь и быстрая смерть.
И на убой привезла сына его родная мать, которая побежала «как собака» за агентом НКВД и дочкой «комсомолкой» и фанатичной совкофилкой. Потом и вовсе оставила его одного – удавившись. Бедный Мур!
Конечно, у Цветаевой масса поклонников и поклонниц, которые всячески ее превозносят и оправдывают даже в весьма сомнительных обстоятельствах. Так это и в предисловиях изданий текстов этой семьи, и в большинстве литературы о ней. Но как-то не хочется с этим соглашаться. Стихи могут быть всякими, плохими, хорошими, даже гениальными (как говорят), но детей-то надо не только развивать, но и беречь. Материнский инстинкт у МЦ, судя по воспоминаниям знакомых о годах еще послереволюционных, был сильно ослаблен. Что это было – постоянное творческое горение или бисексуальность (ведь бросалась направо и налево, без различения половой и политической принадлежности), но детей она сгубила. Сама.
Конечно, семейная трагедия эта составляет лишь пример общей трагедии эпохи, коснувшейся напрямую сотен миллионов людей. Но что интересно в дневниках тех лет, хотя бы и в эфроновском. Интеллигенция сильно левачила. Советский морок они воспринимали как свою жизнь, с ее нищетой, угрозой репрессий и т.д. Даже спасшиеся в эмиграции колебались (Б.Зайцев, например, не колебался, а вот Бунин и тот «допускал»). Субстрат «совести нации» был, конечно, очень сильно загрязнен. Вот губительный Сергей Эфрон, превратившийся из участника Ледяного похода и героя «Лебединого стана» в агента-нквдэшника – нонсенс и мерзость невероятная!
Но этот замусорившийся интеллигентский «субстрат» еще продолжал жить инерцией исторической России: писали, переводили, ходили в театры и коктейль-холл (и такой был!), но как-то уже врастали в совковую жизнь. Ведь плохо им было в нормальной стране, хотя и со многими проблемами, но никого же в застенках не пытали и семью оговаривать не заставляли! Нет плохо: нужны карточки и талоны, коммуналки и сплетни, доносы и аресты, кабаки и провокаторы, ордена и эвакуация, концлагеря и сталинские премии. Может быть, и вправду верна «теория», что при демографическом перегреве включается механизм (само)губления. Лемминги?
Но при всем этом такое своеволие! Не стоит больше бедствовать по парижам, лучше убиваться в поисках комнат в коммуналках и искать работу «в качестве судомойки».
Что до самого текста Дневника, то он очень многословен. Это и французская традиция (галлы – такие болтуны!) и следствие одиночества и скуки. Записи в дневник как замена полноценного общения. Юношеский бунт против матери – оценки здесь довольно суровые и отстраненные. Но скука и одиночество терзают талантливого юношу, несмотря на его общие положительные оценки советского Мордора, а также постоянные и бесплодные надежды на какие-то перспективы и будущее счастье. Нет их у него в красной Москве. Паренек, конечно, чрезвычайно отравлен «красной» пропагандой, но в его возрасте надежный антидот выработать, наверно, еще нельзя. Эта отрава влияет не только эстетические оценки: похвалы островским-багрицким и т.п., но и отношение к арестам и расстрелам, как к чему-то повседневному. О сроке для сестры в 8 лет (половина его прожитой жизни!) пишет довольно спокойно, как и о наказании невиновных. Вот он – коммунистический «гуманизм».
Но было бы ошибкой слишком верить взрослости и браваде автора записей. Подросток – даже развитый и начитанный – это еще не взрослый. Женская тема постоянно присутствует в записях: в период гиперсексуальности никто не дает. Но к чести юноши пачкаться с проституткой он не хочет, а советские дурочки мало его привлекают: игра не стоит свеч – и малопривлекательные, и говорить с ними, по сути, не о чем. Слово «волочиться» по отношению к комсомолкам выглядит уморительно. «Волочиться» Георгию здесь решительно не за кем. И дружить не с кем. Одиночества и скука идут постоянным рефреном, «общества» не осталось: сомнительные возвращенцы из Франции – провокаторы и жертвы, с ними просто опасно. А советских слишком испортили квартирный вопрос, быт и пропаганда.
А сумасшедшее время несется. Все прочие бедствия перекрывает война. Для жителей Союза – это громадное бедствие, ибо даже в относительно мирные времена нормальной жизни не было, а уж военные испытания при такой политической, военной и социально-экономической организации требуют просто немыслимых жертв, которые народную «жилу» надорвали навсегда.
В 1941 году юный автор дневника страшным образом теряет обоих родителей. Время несется со страшной скоростью. Вот только-только переживал из-за экзаменов и звонков школьной девчонки, скорректировал внешнеполитические симпатии и слушал зарубежные военные сводки – и вот уже война ворвалась и беды множит.
Первая эвакуация в Татарию, уход из жизни МИ. Октябрь 41-го в Москве, когда казалось, что город будет сдан и мучительная дорога в Ташкент. Мысли скачут, настроение меняется, но сохраняется отстраненность и способность к анализу происходящего вокруг.
1943 год. Много по еду и военкомат. Быт и бытие эвакуированных в Ташкенте. По поводу ссылки в Ташкента авторша предисловия указывает на то, что сын продал книги МЦ, «предав» мать. (Нет, эти фанатичные поклонницы МЦ бывают просто безумными - хуже только «рериханутые»). То, что сирота, спасаясь от голода, продает бумажные изделия – это «предательство», а как же тогда назвать поступки его родительницы?
Юноша показывает себя очень стойким, верит в лучшее, строит планы, но все бесполезно. Убьют его и всё. Убьют, как и миллионы других, трупами которых устилали дорогу к великой победе. Но те были взяты в заложники «социалистической родиной» и выбора у них не было, а у цветаевской семьи он всё-таки был.
«Дневники» снова актуальны в наше время, ведь сейчас на мир наползает новая волна безумия и насилия, которая многим готовит неприятные сюрпризы.
«На твой безумный мир ….»14745