Рецензия на книгу

• 

  feny16 октября 2018 г.

  Эти дневники породили у меня массу мыслей. Из ежедневного описания быта вполне возможно составить мнение о его авторе.

  Георгий – умница, ему много далось от рождения, учитывая гены, в него много вложили родители. В его размышлениях 15-летнего возраста поражает обилие и качество выводов о международном положении, о литературе, вызывают усмешку рассуждения о начинающем тревожить половом созревании.

  За последнее время я прочитала несколько книг о судьбе Марины Цветаевой. Везде звучит рефреном мысль о тяжелом материальном положении семьи, как в эмиграции, так и после возвращения.
  После знакомства с дневниками Георгия периода еще совместного проживания с матерью, у меня на этот счет немного иное мнение. Конечно, изысков не было, но и о нищете я бы не стала говорить. Думаю, что Цветаеву напрягал в большей мере не решенный квартирный вопрос, отсюда вытекающие проблемы с пропиской, - который, учитывая ее социальный статус (недавней эмигрантки, а также жены и матери арестованных врагов народа) - довлел над нею. Касаемо финансов – вряд ли их положение было хуже положения среднестатистической советской семьи того периода. Но так как вращались они в литературной среде (среди богемы, то есть), то и уровень достатка там был конечно выше. И вот на этом то фоне цветаевская семья проигрывала.

  Из удивившего отмечу уровень законопослушания в части прописки и сдачи жилья. Господа, нам сейчас не понять.

  После смерти матери Георгий практически не вспоминает о ней. Вряд ли это говорит о черствости. Скорее, о нежелании травить рану. Есть краткое упоминание во время пути в эвакуацию в Ташкент: «Я навсегда возненавидел Волгу и Каму, из-за Татарии, где пережил самые ужасные моменты моей жизни».

  Жалко, что нет дневников периода 1942 года. Предыдущие заканчиваются в ноябре 1941, во время пути в Ташкент, а следующие начинаются уже в январе 1943 года. А в 1942 году были события, о трактовке которых хотелось бы узнать из уст героя.
  Особенно трудно ему пришлось именно в Ташкенте. В нем нет ни капли благоразумия, он сам это признает и даже считает своим плюсом. Конечно, это всего лишь юношеский максимализм, позерство, бравада и неумение вести самостоятельную жизнь, а все это следствие бесконечной и где-то безрассудной материнской любви, и постоянной опеки. Такое резкое изменение положения – из-под материнского крыла на вольные хлеба в 16 лет, да еще в военное время.
  Променять 800 г черного хлеба на 1 лепешку из белого или 2 пирожка с повидлом? Пусть есть один черный хлеб невкусно и неинтересно, но ведь в конце концов его можно поменять на другие продукты – макароны или картофель, что даст гораздо больший эффект в части насыщения своего желудка. А что такое 2 пирожка, какой-нибудь бублик, пирожное, конфеты для 18-летнего растущего организма? Вкусно? Да. Но до того ли, когда все мысли заняты одним - желанием наесться. Ему многие помогают, даже Аля присылает деньги, находясь в заключении. Но деньги приходят и уходят, а постоянное чувство голода остается. 90% дневников 1943 года (времени жизни в Ташкенте) посвящены хлебу насущному.
  Но спустя несколько месяцев тон меняется, он признается, что наступил крах его жизненной животно-эгоистической политики.

  Право слово, я была поражена благодати – наличию продуктов в Ташкенте того периода – как-то мне не приходилось еще читать про такое изобилие во время войны. Да и Георгий часто пишет о том, что соблазн велик именно от постоянной возможности купить все что душе угодно – были бы средства.

  В тоже время он много читает, и даже несмотря на постоянное отсутствие денег, посещает концерты классической музыки, театр, художественные выставки.

  В его дневниках нет ни малейшего намека на патриотизм. Он категорически отказывается и как может уклоняется от любых мобилизационных работ, трудармии, фронта. Он отчаянно хочет закончить среднее образование, получить аттестат, поступить в институт.
  Передо мной встал облик иностранца, волею судьбы оказавшегося в СССР, в стране, которая не является его родиной и которую он не знал. Всегда одинок, всегда инородное тело в общей массе. Не зря его называли французом – внешний лоск, стиль поведения, образ мыслей, выводов, даваемых характеристик – все выдает отсутствие советского воспитания. Не сбросишь со счетов и влияние матери – Цветаева любила ту, дореволюционную Россию, но не никак не Советский Союз, куда возвратилась, не имея на это желания. К тому же, все происходившее с ними после приезда – не давало поводов для оптимизма и появления того, что называется любовью к Родине.
  Еще у меня сформировалось впечатление, что был он человеком сложным во взаимоотношениях с другими – думаю, что это опять наследственная цветаевская черта.

  Со временем в дневниках Георгия идут записи о полном разочаровании не только страной Советской, коммунистами, но и в целом Россией, русскими (исключение составляет только Москва). «…комфорт не русский продукт» - и здесь ему не откажешь в тонкости отмеченного.
  Он мечтает о Париже, он любит Францию:
  

  
  И в литературе я остаюсь франкофилом и считаю, что французы пишут лучше и умнее всех.
  
  Я никогда не позволю, чтобы передо мной плохо говорили о Франции…

  Кстати, опять же со слов Георгия, готовности оказаться на мобилизационных работах не имелось у многих и многие пытались их избежать. Общий лейтмотив во время активного немецкого наступления на Москву преподносится Эфроном, как желание москвичей чтобы Красная Армия как можно быстрее отказалась от защиты города – ведь это дополнительное разрушение, и как следствие проблемы и риски для населения. Ну и конечно, всеобщая эвакуация государственной и иных властных структур не давала повода для радости оставшимся.

  Интересно, что только в дневниках 1943 года появляются выражения «наша армия», «наши войска», периоду начала войны сопутствовали определения «Красная Армия», «Red Army» или «красные», с помощью которых он как бы дистанцировался.

  В начальных дневниках часто повторялась мысль – я так молод, у меня все впереди, я всего успею добиться. Ирония и трагедия в том, что все решается в конечном счете без нас. Вот и жизнь Георгия Эфрона кончилась, по сути не успев начаться. По-прежнему неизвестны ни точное место гибели, ни дата смерти. Вспоминаются строки Марины Цветаевой: «Жизнь – это место, где жить нельзя».

  Я не могу его осуждать. Я пыталась его понять.

  19

  1,2K