Собрание сочинений русского периода в 5 томах. Том 5. 1938-1977. Волшебник. Solus Rex. Другие берега. Рассказы. Стихотворения. Драматические произведения. Эссе. Рецензии

Что же такое делается, люди, писателя этого я не люблю и все время его читаю? Как понять? Где логика? Может быть, хватит этого лицемерия? Самообмана? Липкой лжи? Уже признаться себе в вытесненной страсти, в тайном обожании к Набокову, и упасть в его бумажные объятья?
С головой.
Может быть, и надо упасть. Зарыться в милые буквы и прикрылся дорогой обложкой. Фигурально говоря. Или что-нибудь в этом роде. Да только книга его мне опять не понравилась. В очередной раз – ни уму, ни сердцу.
Однако знаете, Набоков все-таки нужен.
И вот почему.
«Другие берега» – книга, которая настраивает вкус к слову. Как настройщик музыкального инструмента дает нам возможность извлекать из него красоту звука, так Набоков помогает родиться красоте слова. Приведу пример. Вот еду я в троллейбусе. Было это несколько дней назад. Грязища везде страшная. Серость мира. У людей лица – не приведи Господь. Лужи талого снега, занесенного с улицы, почти по колено. И можно было бы сказать на это в сердце своем: «Ну и срань господня! Твою мать!» Но не это я сказал. Отнюдь. Я же слушал в телефончике Набокова. Он царил в моей голове и крутил там эстетические колки. В сердце своем сказал я следующее: «Пусть по полу взад и вперед катятся темные струи печально-талой воды, а пассажиры в прилив робко отводят ноги. Пусть будет зима. Все это: и пассажиры, и струи, и «осторожно, двери закрываются» голосом артиста Герасимова – тихая поэзия города моей юности».
Вот так.
Сказал и обвис на поручне.
А Набоков все накручивал про своих бесконечных жирных гувернанток, гувернеров, учителей рисования, про своих бабочек, бабочек, бабочек. Короче, про то, что может быть интересно одному только Набокову. И его лечащему врачу. Смаковал свои детские эмоции, мусолил, рассусоливал. А я смотрел на струи «печально-талой» воды и вдруг подумал, что может быть, бабочки в моем животе – это любовь к тебе.
Фигурально говоря.
Не спрятаться, не скрыться?

Книга о недостижимой цели, которую отчаянно желаешь достичь. О вопросах, ответы на которые жизненно необходимо для того, чтобы обрести душевное спокойствие. Цель эта подразделяется на внутреннее личное стремление - обладать знаниями о том, что находится за границей смерти; и на общефилософское - познать устройство жизни полностью и узнать, в чём смысл жизни.

Параллельно с этим автор рассуждает о талантах человека, его умении ими распорядиться и желании добиться успеха, о том, что является подлинной истиной, что её отличает от ложных знаний, всякое ли логическое умозаключение приводит к ней и как прийти к этой самой истине, и, конечно же, он говорит о любви. Обо всём этом Набоков рассказывает очень изысканным и искусным языком. И раскрыть все эти темы, заставить читателя задуматься над смыслом мироздания автору удаётся, посвятив своим мыслям всего лишь около двадцати страниц.

А закончить этот отзыв, мне кажется очень уместно цитатой из "Ворона": "Когда смерть крадёт наших любимых, не прекращайте их любить, и они будут жить вечно. Дома горят, люди умирают, но настоящая любовь - навсегда". Возможно, в этой бессмертной любви тоже заключена какая-то часть огромного понятия "смысл жизни".

Любовь моя с писателем Владимиром Набоковым никак не складывается. Казалось бы, всё должно быть ровно наоборот, ан нет. Я прочитала «Приглашение на казнь», когда весьма была увлечена жанром антиутопии, но ни Цинцинат не увлёк меня, ни его автор. Я пару раз бралась за «Лолиту» и благополучно засыпала. Я целиком и полностью соглашалась с Набоковым в том, что стиль в литературе – главное, потому что без него литературы не существует, есть в лучшем случае беллетристика, но не получала никакого удовольствия от стиля самого Владимира Владимировича. То есть, красиво, даже чересчур красиво. Это чересчур всегда всё портило. Я вязла в бесконечных метафорах, как муха в варенье. «Воздуха! Воздуха!» – вопило нутро. За формой терялся всякий смысл, а потом рассыпалась и сама форма, метафоры осыпались, как перезрелые яблоки, и оставались голые деревья.
Моё мнение о Набокове на какое-то время исправили его лекции – так невозможно было прятаться за словами, нужно было хоть какие-то мысли время от времени демонстрировать. Но вот беру я «Другие времена» – и всё по-новой.
Выспренно, претенциозно, сплошная игра в слова, сплошное самолюбование. Пусто, скучно, мелко, бесконечная россыпь случайных эпизодов и деталей, объединённых причудливой авторской логикой. Я понимаю, что не нужно напрягаться, а следовало бы любоваться россыпью слов, но как-то не любуется. Набоковский принцип «не слова в простоте» невероятно утомляет. В этом есть что-то буддистское, когда важное и неважное уравниваются в правах, перетирается в однородную массу – приторно сладкую, расцвеченную блёстками, да ещё и бантиками украшенную. Вязко. Удушливо.

Помните фильм, Форрест Гамп? Чудаковатый герой Тома Хэнкса, в начале фильма сидел на лавочке, с чудесной коробкой конфет. К нему кто-то подсаживался и он рассказывал им свою странную жизнь.
Подумалось.. а ведь моя удивительная книжная полочка, совсем как пёстрая коробка конфет, и рецензия моя, всё та же лавочка, к которой порой подсаживаются мои молчаливые друзья, незнакомые женщины, ангелы, даже.. и я им рассказываю что-то странное, прекрасное, грустное.

Да, у меня удивительная книжная полочка.
Словно Будда в нирване, она невесомо замерла возле стены, как бы поджав колени, утопая в шёпоте силуэтов весны на обоях.
В одиночестве, в печали и в тоске по моему смуглому ангелу, или просто, проснувшись утром и нежась в постели, под мягкими сугробами одеяла, из-под которого ласково пробился лилово-бледный подснежник моей левой ноги, я люблю ласкать взглядом мою смуглую полочку.
Иной раз, замечтавшись о любимой, не удержусь и поцелую полочку в её смуглое плечико.

- Здравствуйте, меня зовут Саша, и я целуюсь по утрам со своей книжной полочкой..

Так могли звучать мои слова на групповом приёме у психотерапевта.
Или на приёме анонимных алкоголиков.
Или на тайном заседании клуба, верящих в полтергейст.

У меня не совсем обычная полочка. Там не просто книги, как у большинства, которые читаны или очень нравятся, а те книги-друзья — с которыми можно умереть, с которыми прошёл и боль и счастье.
Вы думали о том, что.. когда вы умрёте, какой будет последняя ваша книга?
К вам придёт друг.. жена, не важно. Может даже вместе придут, и застанут вас, мёртвым в постели, словно с любовницей, с какой-нибудь модной и пустой книгой. А может.. застанут вас — с Толстым, с Набоковым.

Ах, порой до того размечтаюсь в утренней постели, глядя на мою восхитительную полочку: было бы славно.. умереть с любой из этих книг: голубоватый Платонов, зеленоглазый томик Марины Цветаевой (проза), утопающий в травке — Саша Соколов (Школа для дураков), Розовый Набоков, милая Рут Майер, поддатый Мисима в сером плаще на голое тело, флиртующий с томиком Достоевского..
Мой смуглый ангел, или мой друг, утерев слёзы, с грустной улыбкой сказали бы: Хоть Саша и был непоседой и тем ещё дурындой, но одного у него не отнять: чувство вкуса.
Славно вот так умереть… с синим томиком Набокова в объятьях.

- Присмотрись.. у него в объятьях, ещё зелёный томик Достоевского.

- Да, у Саши и при жизни были странные и свободные взгляды на любовь.

- Это же чуточку разврат, умереть.. с томиком Набокова и Достоевского, в объятиях.

- Да, но очень нежный разврат. Ты что сегодня делаешь вечером?

Боже, я порой навзрыд мечтаю по утрам в постели, представляя себя.. голым и мёртвым, таким ранимым и нежным… в постели, с Набоковым. С томиком Набокова, разумеется, а не с самим Набоковым. Не дай бог..
Ах, с моей удивительной полочкой, хоть на луну. И конец света не страшен с ней.
Выгляну в окно: мороз и солнце, синички раскачиваются на своих весенних качельках голосов, и думаешь с грустью: и сегодня, видимо, не наступит конец света..
А было бы славно, если бы наступил конец света и я бы мог спокойно, с наслаждением перечитать всю мою книжную полочку, пока люди заняты своей обычной паникой спасения жизней.
Да, было бы славно, снова обняться с Набоковым (с книгой).
Конечно, хотелось бы с моим смуглым ангелом..
Может потому я по утрам, до слёз мечтаю о Конце света?

С другой стороны, не обязательно же ждать конца света, чтобы перечитать любимые книги?
Подхожу к полочке. Голый и сонный. Глажу полочку. Набокова — целую.
Чуточку стыдно.. Потому что.. думаю то я в этот миг, о моём смуглом ангеле. Прости, Набоков..
Господи, до чего ты дожил, Саша!
Любимая твоя, в Москве, быть может думает, что я её уже давно забыл и вовсю развлекаюсь с женщинами.
Какое там! Стою, у книжной полочки, голый, чуточку озябший и худенький до неприличия, словно добавочно раздетый, в идиотических розовых тапочках, в слезах и с мыслями о смуглом ангеле, и… целуюсь, с полочкой! С Набоковым!
Синички качаются на качелях, словно весёлые сумасшедшие во дворики психбольницы, словно.. барабашки: качели их солнечных голосов, раскачиваются сами собой.. в пустоте, и на них никого нет.

Итак. Пьеса Набокова — Событие.
Звучит странно? Набоков и.. пьеса.
Звучит так же странно, как если бы Достоевский писал стихи.
Впрочем.. Достоевский и правда, писал стихи.

Набоков написал очень тонкую пьесу в чеховском духе, с чудесным, грустным юмором и.. с привкусом сна.
В хорошем смысле.
Горький был как-то влюблён в одну очаровательную девушку.
Он дал ей почитать свою новую новеллу. Через некоторое время, снова вошёл в комнату, и увидел нечто ужасное: любимая.. мирно спит в кресле, с книжкой Горького в руках.
В некоторой мере, это так же ужасно, как если бы… любимый человек вдруг заснул во время секса.
И ладно бы.. с другом, с другим, не с тобой, это было бы даже забавно.
Разумеется, Горький с ней — расстался.

Кто хоть чуточку знает Набокова, понимает: у него всё не то, чем кажется на первый взгляд.
Так для ребёнка, простой осколочек зелёного стекла в ладошке — вовсе не стекло, а чудо и небо в ладонях, небо, где-нибудь на спутнике Сатурна. Небо, которому снится солнечный зайчик. Ладоням снится солнечный зайчик… и спутник Сатурна.
Мне часто кажется, что в прошлой жизни, Толстой, вероятно был — женщиной. В позапрошлой — чудесным пегим конём на приволье.
Достоевский был огромным кипарисом на скале.
А кем был Набоков? Нет, не бабочкой: миражом в пустыне.
Или.. солнечным зайчиком, в руке у Христа-ребёнка.

Набоков  — мастер снов. И данная пьеса, по сути, удивительно подробно, воссоздаёт таинственный процесс, как у энтомологов, наблюдающих за превращением куколки, в бабочку — превращение нашей напрочь больной реальности — в сон и кошмар, и в этом смысле, конечно, эта на вид простая трагикомедия в чеховском смысле, не уступает тайным и древним тибетским манускриптам, в которых говорится о том, что наш мир — сон и покров Майи, и каждое живое существо в нём, по своему просыпается от этого сна: в любви ли, в настоящей дружбе, в творчестве.. в страдании или милосердии (по сути, это всё печальная радуга одного и того же распятого чувства).

Если бы в аду снились сны, они были бы похожи на пьесу Набокова: в ней всё смешано, спутано, как корни деревьев в тёмном и заколдованном лесу (так дети порой, потерявшиеся в лесу, прижимаются друг к дружке).
Да, в пьесе Набокова, всё ясно.. но в то же время, но крылья словно бы проявятся за плечами текста, с грацией призрака ребёнка, робко коснутся вашего плеча… вы оглянетесь, слегка вскрикните, и крылья чеширски исчезнут, светло улыбнувшись.
Исчезнут навсегда, и вы останетесь в аду, наедине со своими страхами, сомнениями, надеждами, причудливо отражёнными в разбитых зеркалах, коими, как известно, ад обставлен — как цветами.

В пьесе, перемешались образы и тени Онегина, Ревизора Гоголя, некая достоевщинка..
Завязка пьесы, проста и кошмарна как жизнь, от которой хочется проснуться, да вот беда — некуда, просыпаться.
Так бывает иногда и в любви: и жить некуда и умирать некуда, и приходится жить и умирать — в себя, в творчество. Шёпотом..

Жила была на свете — Любовь.
Похоже на начало грустной сказки, правда?
Любовь была влюблена в человека, чуточку не от мира сего, которому было тесно жить в кошмарных рамках нашего мира.
Таких людей сразу видно: им чуждо, как кошмар, всё то, о чём мечтают большинство людей: богатство, слава, карьера, сытая жизнь и не менее чудовищное сытое счастье, в которое так часто мечтают зарыться людские сердца, зарыться — в кошмарный сон жизни, словно бы присягнув ему, принеся в жертву — душу, любовь.

Не случайно у нашего героя, фамилия — Барбашин. Почти — барабашка.
Такие люди, порой в ужасе прижимаются душой, словно напуганные чудовищем, дети, -к прозе жизни, желая как бы прикрыться прозой будней, как листвой и травой.
После ссоры с Барбашиным, Любовь, на эмоциях, расстаётся с ним и.. выходит замуж за добропорядочного и милого художника.
Иногда такой порыв, у женщин, да и у мужчин — сродни броску Карениной под поезд.
В метафизическом плане, это падение ангела, с пылающих небес любви — на землю.
Это предательство не столько — бога, неба в груди — любви!, сколько, предательство — себя.
Проще говоря — маленькая смерть. Локальный апокалипсис, не вышедший за пределы груди, и человек порой тратит титанические усилия, что бы скрыть о себя, эту тайну: что его уже — нет, он — мёртв.
Он старается прикрыть тайну о свой смерти, прелестными покровами сытого счастья, работой, богатством..

По сути, мы видим довольно редкий в искусстве, метафизический адюльтер: измена не мужу, не жене, а — себе, любви. Т.е. — богу.
Муж, в данном случае, выступает в редкой роли — любовника: словно в аду, всё перевёрнуто с ног на голову.
Следовательно, человек, отпавший от любви, себя и бога, начинает жить в побочной, ложной, сумеречной веточке реальности, похожий на тихий кошмар.
И вот тут разверзается бездна Достоевского: кто, или — что, будет тем грозным и сияющим ангелом, — событием, которое возвестит человеку, что он — мёртв?
И, что самое главное: будет ли это преступлением, со стороны ангела, если он скажет человеку, что он — мёртв?

Таким падшим ангелом, у Набокова, становится, покинутый Любовью — Барбашин.
В одной прекрасное утро, он является к молодожёнам, словно грозный призрак из прошлого.. с пистолетом в руке.
Накрапывает дождь..
У Набокова, нет ни одной случайной детали. У Набокова — мышление ангела (по сути, в этом и состоит тайное назначение подлинного искусства — помочь человеку, снова, мыслить как ангел. У чтива — обратное назначение).
Дождь становится как бы живым воплощением лестницы Иакова, в его сне, по которой ангелы нисходят к дочерям человеческим.
Т.е, дождь — смешение земного и небесного: искупление человеческого.
Происходит трагедия: отверженный влюблённый (ангел), стреляет в любимую и в её мужа. Ранит их..
Но его «вяжут» и помещают в тюрьму.
А что есть мир, без любимой? Тюрьма и ад.
Так что, для Барбашина ничего не меняется.

Жизнь продолжается. Любовь живёт жизнь, или то, что ей кажется — жизнью.
Живёт вроде счастливо.. сыто. Но словно бы сквознячки веют в душе и плакать хочется по ночам.
И муж вроде хороший и милый. Художник..
Но он ей — чужд. По сути, художник, это визуализация в аду, внутренней, ласковой пустоты в человеке, очень даже милой и доброй, о которой нужно заботиться.. а жизнь меж тем, проходит мимо. Как дождь.

У Любови, умирает ребёночек. От кого он? От Барбашина, или от мужа? Неизвестно, да это и не важно.
В аду любви, смерть ребёнка — это иногда зримая фиксация гибели души, живущей в сторону от любви.
В некоторой мере, это всё тот же «выстрел». но уже метафизический, не в ней, а — в душу женщины.
Гибель ребёнка, впервые приоткрывает глаза Любови: она словно догадывается, что живёт — в аду, что её муж, добрый и милый.. не тот, о котором она мечтала.

И вот, прошло 6 лет. Любовь, и её муж художник, живут вместе с мамой Любови в грустном пансиончике: у мамы, прелестное чеховское имя: Антонина Павловна.
Она — писательница. В комнатах, то и дело раздаётся эхо постукиваний от пишущей машинки: ба-ра-ба-шка.
Порой кажется, что то, что пишет Антонина Павловна — кошмарно сбывается (если ставить пьесу в театре, то чудесно было бы сделать именно так).
Так искусство порой мстит — действительности, за то, что люди, с наслаждением уродуют красоту и любовь, заменяя их суррогатами красоты и любви: суррогатами жизни.

Пример таких суррогатов — картины мужа Любови: это лжеискусство: оно тоже чуточку мстит — уродуя души людей.
И ложная любовь может стать лжеискусством, в своём сытеньком счастье, пряча душу человека: людям такое нравится.
Любопытно, что имя у мужа Любови — Алексей Максимович.
Я даже не сразу понял, что Набоков, тут, быть может чуточку обыграл Горького.
Насколько я помню, жена Горького, устав от его вечных измен, решила тоже.. «погулять», словно бы примерить новое платье.
Как потом стало известно, любовник жены Горького (а потом, вроде и любовник его любовницы: скажем прямо — Горький давно прямо-таки царапался в дверь творчества Набокова, как… как.. милый кот, нежно ломящийся к нам в ванну, выглядывая чеширской лапкой из-под двери, словно ласковый и чуточку пьяный вор-домушник), был агентом и совершил покушение на него.
Его потом даже расстреляли. Любовник любовницы, вроде тоже был агентом и был повинен в смерти сына Горького, который, к слову, был как раз художником.

Прошло 6 лет, и былую любовь нашей Любови, досрочно выпускают из тюрьмы.
Все — в предвкушении События: казни, мести, которую он учинит любимой и её мужу.
Снова идёт дождь..
Чуточку повторяется та же ситуация, что и в Гоголевском Ревизоре: трагедия жизни в том, что в ней всегда всё повторяется, по спирали, и маленькая ссора влюблённых 2000 лет назад, их неискупленная боль и обида, может в веках кошмарно вырасти, словно тень от качнувшегося фонаря, и стать — адом войны, где погибнут миллионы.
Всё в жизни возвращается..

Набоков расширяет пространство гоголевского замысла, до почти вселенских размеров, одновременно сужая трагедию вселенной.. до размеров одной семьи, быта, словно в Божественной комедии, искажённом в перепуганном разуме художника, мужа Любови: мы видим фактически чудовищно искривлённый мир, сквозь призму души художника.
Читать Набокова нужно не менее внимательно, нежели в консерватории, слушать Рахманинова: отвлёкся на секунду.. и, всё, дальше Рахманинова уже не понять. Смотришь на несчастного пианиста, и не понимаешь ничего, более того, кажется, что ему нужно.. помочь, может ему плохо, может.. экзорциста вызвать даже: ну не может простой музыкант так обречённо-болезненно содрогаться у рояля! Ему нужна срочная помощь!

Например, такая маленькая нотка в пьесе, мимо которой пройдёт 98% читателей, но на самом деле, она является чуть не главной подсказкой, меняющей всю тональность прочтения.
Барбашин (отверженный ангел-мститель), с грустной улыбкой говорит, что у него болит нога.
Он снимает ботинок: ну да. Вылез гвоздик в подошве..
В аду нелюбви и кошмара лживой жизни, образ вернувшегося для мести и суда над Любовью (в широком смысле), сначала вырастает, как тень от качнувшегося фонаря в пустом переулке, до образа Ревизора-Христа, и почти в тот же миг, этот апокалиптический образ, схлопывается до мрачного фарса (акустика ада).
Прободение гвоздём, ног Христа, в этом аду превращается в милый факт простого гвоздика в ботинке.

Т.е. распятия не случается, а значит на горнем плане прочтения, мы видим настоящий апокалипсис, превосходящий апокалипсис в Евангелии, в сотни раз, вот только громада этого апокалипсиса столь велика… что люди его, попросту не видно, как не видели бы люди в конце света, ангелов, если и бога, если бы.. они были размером с солнечную систему и созвездие Лиры.
Может конец света уже давно наступил и мы этого не заметили?

С одной стороны, в пьесе происходит ревизоровский катарсис холостого выстрела чеховского ружья, висящего на стене: все вроде бы остаются живы..
Но это — сытое счастье толпы, и есть — настоящий ад, которое толпа просто не может увидеть.
Люди в пьесе, не просыпаются от своего ада ложной жизни, ложной и пошлой любви — к высшей любви и к себе, подлинным, Художникам своей судьбы, а это хуже, чем смерть.
По сути, гвоздик в ботинке Барбашина, говорит о том, что на горнем уровне пьесы, распятия Христа не случилось, и мир  — обречён: в этом смысле, это самая экзистенциальная и христианская вещь Набокова.
Люди сами себя обрекли на нелюбовь и гибель: нет большего ада и судьи над человеком, чем сам человек: человеческое, в равной мере, распинающей на земле и Бога, и человека, и любовь, красоту.
Если бы я ставил пьесу в театре (На Таганке!), то все герои и образы пьесы, вращались бы вокруг этого тускло поблёскивающего гвоздика, словно вокруг.. умершего солнца.
Гвоздик бы изумительно сыграл.. Александр Петров.
Это был бы пик его карьеры. Или.. конец.

Начало пьесы, в театре, я начал бы так: на пустой, тускло освещённой сцене, сами собой — полтергейст, — медленно передвигаются детские мячики, словно бы страдающие лунатизмом.
5 мячиков. 5 лет прошло с момента гибели ребёнка Любови.
Мячики  — это инвентарь художника, для одной картины, для которой ему позирует соседский мальчишка: тени в аду..
Любопытно, что в конце пьесы, мир словно бы выворачивается наизнанку и люди становятся — тенями, а тени, отражения, начинают говорить и тихо сходить с ума: японский театр теней от Набокова.

Сине-лиловый мячик, робко разбивает зеркало: при постановке пьесы, нужно сделать так, чтобы осколки зеркала не падали на пол, а повисли в воздухе, как осенняя листва.
Эти осколки потом проплывают по воздуху и среди персонажей, на протяжении всей пьесы (а у меня задатки режиссёра. Ещё бы.. после 2 бокалов вина!).
По сути, мы видим не столько соседского мальчишку, позирующего для картины, сколько — призрак умершего ребёнка. В то же время, это как бы и маленький Христос.
Но здесь есть интересный момент. Дорогой читатель, сделать тебе маленький эстетический подарок? Ты мило улыбнёшься, если будешь читать пьесу.. с моим подарком.

Мой смуглый ангел.. а тебе я могу сделать три подарка, по блату, хочешь? Хочешь.. себя подарю? На ночь? Или улыбку, мой сизый томик Набокова, вино на столике, начатое пирожное с ежевикой, мой телефон разблокированный… так, что тебе ещё подарить, мой смуглый ангел? Оглядываю свою комнату: Барсик, на всякий случай лезет партизаном под кровать: торчат его чеширские задние лапки..
В биографическом романе Другие берега, Набоков описал точно такой-же сине-лиловый мячик из своего детства, который закатился под кровать, и так и остался там, навсегда, в лихолетье революции.
Спустя 35 лет, Набоков нашёл под кроватью этот озябший мячик и подарил его — своему персонажу, ребёнку, который.. разбил им зеркало.
Мило..

Внимательный читатель (лучше, конечно, чуточку пьяный, и внимательный), заметит ещё один прелестный и тайный штрих Набокова: переодетый и чудаковатый сыщик в пьесе, будет передвигаться под окном Любови и её мужа, художника, вычерчивая размытые инициалы Набокова.
Словно все герои пьесы, в трепетном страхе.. ждут не только ангела — Любовь. с пистолетом, Христа, но и — Набокова: сам автор, бог своих героев, незримо приходит к ним..

И как иногда бывает, сердце женщины, всё знает, всё чувствует, и сама, первая, казнит себя — Любовь понимает, что она, на самом деле, всё это время любила Барбашина, а не мужа.
Её хочется написать ему.. пойти к нему.. полететь к нему, и рассказать всё всё всё за эти годы, все свои сны, мечты, страдания.
Для женщины, любовь — это бог, и она рано или поздно, приходит к богу: самый древний бог, это бог в сердце женщины.
Любовь, словно бы просыпается от всего этого морока ада и жизни, и лживые декорации мира и просвечивающиеся свиные рыла людей и жизни, словно бы рушатся, гаснут..
Ангел пробуждается… но не слишком ли поздно?
Для любви, даже в аду, не бывает — поздно. Ибо времени больше не стало.
В нашей жизни, есть лишь одно главное Событие — Любовь. Главное, не проглядеть его. Всё прочее, что мешает этому событию сбыться — чепуха и злой мираж.

При постановке пьесу в театре на Таганке, было бы чудесно сделать так, чтобы в конце представления, доверчивая темнота в зале, как бы начала рушиться, и сквозь потолок и стены, словно синева, сквозь осенние ветви, стали бы проступать лики рая и ангелов, и.. приблизившееся, исполинское лицо.. Бога, или Набокова, с голубым и ласковым оком.
Возле театра, ещё до начала представления, стояли бы 5 скорых машин, со странными санитарами, в белоснежных крыльях, накинутых на плечи, словно халаты.
И стояла бы один полицейский "бобик" (сейчас есть ещё бобики? я в ранней юности однажды «прокатился» на таком бобике), — для режиссёра: для меня.

Какой обман таят в себе произведения Набокова!
Отчего-то похожи они на яблоки с дачи моей бабушки: побитые градом, подъеденные червячками, неказистые с виду, но такие ароматные и вкусные, стоит только начать есть, преодолев отторжение и приняв эту форму, чтобы потом не оторваться от содержания, и, не насытившись, хотеть ещё, ещё и ещё.
Слог Набокова витиеват и сложен, это резная, искусно сделанная ручка, приводящая в движение механизм из шестерёнок (то есть извилины читателя), и не стоит винить эту красивую старинную ручку, если шестерёнки должным образом не смазаны и двигаются со скрипом. Невозможно не влюбиться в эти строки, где писатель словно волшебной палочкой взмахнул пантонным веером и рассыпал все эти цвета на белизну листа:

Там и сям тёмными пятнышками мелькают неизвестные рядовому читателю слова, вот ты напоролся зубом на такую оспинку, и рука сама потянулась в энциклопедию: а что такое плерез? куда едет шнельцуг? что за брик-а-брак украшал кабинет? какие речи велись в чапаррале? И ведь нет вины его в том, что читатель не знает трёх языков (плюс ещё латынь пускает пыль в глаза), а если даже и знает, то не в состоянии так быстро переключаться с одного на другой язык, чтобы в мгновение ока с полуслова, с полунамёка понимать эту шараду из слов. Ведь это у него, а не у тебя была нескончаемая вереница нянек, гувернанток и гувернёров, различных национальностей и наклонностей, научивших или не научивших его и брата французскому, английскому и дерзким убеганиям из дома.

Есть в воспоминаниях Набокова и кислинка — этот снобистский налёт, придающий яблочным бокам аристократический лоск, и если задуматься и откусить с того бока побольше, то можно набить и оскомину. Грусть-печаль по ушедшим годам, нелинейные, нелогично-подробные не в тех местах (какие нам хочется знать) воспоминания о семье, детстве, об утратах былого нет-нет, да и перемежаются откровенно снобскими замечаниями типа: «Как назло в тот день автомобиль за мной не приехал, пришлось взять извозчика», в то время как другие школяры седлали трамвай. Или вот ещё случай: «не особо талантливая» Зинаида Гиппиус, имевшая смелость сказать Володиному отцу: «Пожалуйста, передайте вашему сыну, что он никогда писателем не будет», за что была навсегда увековечена злопамятным Володей, через десятилетия протащившим и выплюнувшим эту желчь на девственно-белую бумагу. Мнемозина, к которой так часто обращается Набоков, в эти разы не подвела, сумела оттиснуть эти горьковатые воспоминания, но где же она была, что теперь на месте воспоминаний о жене, о жизни в эмиграции откусанными яблочными ломтями зияют лакуны. И все эти детали, написанные наверняка не дрогнувшей рукой, так же приятны, как и «теплый, вялый запашок не совсем здорового, пожилого мужчины Алфёрова», навсегда знакомый нам из «Машеньки» или ржавчина яблок, пахнувшая из открытой комнаты воспитательницы Mademoiselle.

Но, чёрт возьми, не могу не любить Набокова, этого «пятидесятилетнего толстяка в трусиках», как он сам себя называет, скачущего по холмам с сачком и, словно бабочку, пришпилевшего память о себе и в лепидоптерологию, и в литературоведение (не иначе как от великой жадности и желания доказать, утереть нос всем этим Зинаидам и редакторишкам занюханных газет). Люблю за этот узорный язык, за эту грусть и осенние вздохи по утраченной молодости, за любовь к удобствам и прелестям жизни интеллигентной семьи, за правду и утаение, за всё то, что заставляет не проглотить и поглотить писанину, а медленно и вдумчиво пережёвывать, перетирать это жёсткое повествование в яблочное пюре, удобоваримое и понятное. Люблю его, стервеца.

Так вот, читатель, ищущий в этой автобиографии чашку, найдёт только неполную колоду карточек, скреплённых подёрнутыми патиной скрепками.

Narcissus Poeticus

Вот всё же классно, а. Цитировать бы тебя, цитировать, до хрипа, срывая голос, переписывать маркером на салфетках, водить пальцем по стеклу, читать перед сном, молясь о том чудесном мире, который ты чувствовал, который ты познал текстом. Который ты переплавил ради меня в слова. И, задыхаясь:

Зеркало насыщено июльским днем. Лиственная тень играет по белой с голубыми мельницами печке. Влетевший шмель, как шар на резинке, ударяется во все лепные углы потолка и удачно отскакивает обратно в окно. Всё так, как должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет.

И ты влечешь гелиевый шарик моего сердца из своего беззаботного детства в сказочное отрочество, оттуда - в легкомысленную юность, и - дальше, дальше - в жизнь, написанную так, как жил, прожитую так, как писал.
О, как изящен ты, Владимир, как тонок, как поэтичен! Как ты безупречен - ни точки, ни троеточия всуе. Как ловко эпитеты, метафоры, аллюзии и чёрт-знает-что-ещё-за-алхимические-штучки заменили тебе глаза, уши и кончики пальцев.

Ведь ты же прекрасен, Владимир! Да знаю я, знаю, как ты хорош, да, рассыпаюсь же в комплиментах, упиваясь страницами. Да, смакую, смакую "Другие берега" и - любые другие твои берега. Но не обязательно мне напоминать на каждой странице, как превосходны твои степени.

Интересно, кто заметит, что этот параграф построен на интонациях Флобера.

Ведь шикарно же, пока без высокомерного подстрочника, пока не про "азмъ есмь Набоков", а про мир. Пока отражение Нарцисса не затмило блеск камней на дне ручья.
И, пожалуй, снобизм всё это и неуместное самолюбование. Но шарик снова летит по страницам - туда, где

Всё тихо, всё околдовано светлым диском над русской пустыней моего прошлого. Снег - настоящий на ощупь; и когда наклоняюсь, чтобы набрать его в горсть, полвека жизни рассыпается морозной пылью у меня промеж пальцев.

И вот я опять хочу быть твоим маленьким глупым читателем. Смирившимся с гранитной автобиографичностью ради воздушного замка Того Самого Детства.

Шестая книга, прочитанная в рамках Флэшмоба 2011. За рекомендацию спасибо annaangerona.

Ослепший циферблат луны. Птичий клин повис над миром стрелками часов. Не стало времени, и словно в жутковатом сне, ветер хлопает дверями страниц в коридоре сказочной книги ( Красная шапочка, Алиса, Крысолов ?), но нужная дверь потерялась в этом лиственном пасьянсе открываний и закрываний : впусти, впусти, впусти!
Этот "шедеврик" от Набокова, помог мне по новому понять "Лолиту".
У меня и раньше то было подозрение, что "Лолита" похожа на творческий, бесконечно податливый сон Гумберта. "Волшебник" же, похож на инфернальную импровизацию сна Свидригайлова из ПиН.
Набоков не случайно обмолвился о том, что "Волшебник", это "первая пульсация" "Лолиты", зародившийся у него в то время, когда он был пригвождён к постели, мучимый межрёберной невралгией.
Этот эдемический мотив рождения Евы из ребра Адама, женщины, как лучшего сна одинокой земли ( фактически, мужчина вынашивал под сердцем женщину, был беременен вечно-женственным), перекликается с другой символикой "ребра", когда Христу на кресте пронзили змеевидной головкой копья подреберье, и жизнь, словно сон, ушла из него. Круг замкнулся.
Этот мотив искупления и распятия обыграется и в "Волшебнике", когда юная жертва, словно мотылёк в объятьях паука, будет лежать на постели в беспамятстве сна, и лишь крестик будет сиять у неё на груди, и золотою змейкой будет дрожать, изгибаться цепочка, и его поцелуй будет тлеть у неё под ребром...
Примечательно, что в "Волшебнике" у главных героев, словно в тёмном и немом сне, нет имён : они одно целое. И самое сокровенное ( как впрочем и в Лолите), свершается под сенью сна.
О, ничто не обнимает так полнокровно, порочно, как сон и смерть!
Так кого же хотел искусить, обнять, пленить этот Дон Жуан утраченного и юного времени?
И если в "Лолите" Гумберт (имя охотника из гриммовской "Красной шапочки") занимался литературой, то в "Волшебнике", "охотник" близок к геометрии, к тем непересекающимся прямым ( тела и души, добра и зла, настоящего и прошлого), которые крестом пересекаются вблизи звёзд и в творческой душе.
В нашем безумном мире есть нечто тоскующее по поруганному детству и заре жизни, словно преступник в ночи, возвращается оно на место преступления, тихо дёргая за медный звоночек сердца.
Вот "преступник" оплетает свою жертву звёздной паутинкой души, оберегая её от внешнего мира, творя декоративную вечность. Вот он мечтает о том, как для неё в дальнейшем "сольются в одно, её развитие, и развитие любви, воспоминание детства, и воспоминание мужской нежности, прошлое, настоящее и будущее сольются в нечто сияющее, источником которого будет он". За этой радугой времени, за этим искажённым намёком на новозаветное " и времени больше не станет", следуют дивной красоты строки в библейской тональности : незаспойлерный пример из стиха Бунина : " И цветы, и шмели, и трава, и колосья".
В этом есть некая синестезия чувства времени а-ля Пруст и Рембо : душа -женского рода, и она всегда юна.
Вслед за Фаустом, волшебник жаждет заколдовать, остановить уже не мгновение, но время и юность - в их зеркале видя нежный блик своего подлинного лика -, ощущая свою жертву как произрастающее из него древо жизни, с темно и мучительно шевелящимися в нём корнями сна.
Но даже в своём аду одиночества, изъятости из мира и любви, волшебник ощущает смутную пульсацию настоящего мира, и его декорации рая рассыпаются в последних строчках повести, вместе со стилем и главным героем соскальзывая обратно в ад.
Словно сквозь воды сна, доносятся матовые звуки мира.
Вот раздвигаются бледные колени... нет, это расправляются крылья поруганного ангела. Вот солнце дугой промелькнуло по небу, и чёрный паук засеменил по потолку... нет, это тень от люстры. Вот чёрное, помятое крыло машины, в кинематографической вспышке обожгло ладонь, ласкающей бедро своей жертвы... нет, это чёрное крыло ангела смерти, занесённое над его жизнью...

Эта удивительная повесть похожа на карманную вечность ( да-да, есть и такие книги). В ней жертва если и похожа на Еву и Лилит, то на каких-то других, почти целомудренных : всю ложь их порока и грехопадения вечно-женственного, мужчина впервые взял на себя.
У Набокова есть экзистенциально-эротический стих Лилит (18 +), многое проясняющий в "Волшебнике".

p.s. Прежде чем осуждать Набокова за излишнюю фокусировку на преступном сознании, на аде безумия ( а зло - одно из форм безумия), нужно помнить, что за это же осуждали и Достоевского. Но у обоих художников всегда есть свет, который и во тьме светит.

Claudia Giraudo

Да... Блестяще написанная вещь.
Разумеется, её герой, человек, которому Набоков не захотел даже дать имени, не может вызывать никакой симпатии, но то, как постепенно раскрывается его сущность, то, как лжет он самому себе, лицемерно прикрывая эвфемизмами и намеками свои пороки, то, как плетет паутину этот гнусный паук, затягивая в её середину несчастного ребенка, то, как обманом и хитростью он пытается добиться своей низменной цели - описано автором прекрасно. Как всегда, восхитителен язык, ярки образы... Намеками, обрывками возникают только люди, разделяющие волшебника и девочку. Конечно, они ведь для него не люди, всего лишь препятствия на пути... Гораздо важнее представляются ему ролики на ногах героини, её шерстяное коричневое платье, берет на мокрых кудрях...
Совершенно ясно, почему Набокову показалось невозможным остановиться на такой интерпретации этого сюжета... Здесь - ребенок выступает настоящей жертвой похотливого лжеца, Здесь - мы с ужасом ждем развязки... Здесь - волшебник не вызывает даже толики сочувствия, здесь он омерзителен и гадок... Здесь сходство с "Лолитой" - лишь в деталях сюжетной канвы... А это - слишком просто для Набокова. И он возьмется за сюжет снова - и оплетет его многими слоями и смыслами, размышлениями о Чаплине, полемикой с Достоевским и анализом тайников собственной души... Но для этого должно пройти еще 16 лет...

Владимир Владимирович Набоков за последний год стал для меня прям-таки родным и вошел в число любимейших авторов. "Машенька", "Защита Лужина", "Приглашение на казнь" стали для меня лучшими книгами, что я прочитала за последнее время. Вот дело дошло и до "Других берегов".
Не смотря на то, что я не любитель мемуаров, автобиографий и биографий, эта книга оказалась совершенно на другой ступени. Чудесный язык, зачаровывающие обороты речи, текучее повествование. Создавалось полное ощущение того, что ты читаешь 100%-художественную литературу. Причем читать её хочется медленно, смакуя каждое предложение, перечитывая и хорошенько вдумываясь в прочитанное.
Какой же чудесный язык у Владимира Владимировича!

А как красиво Набоков вспоминает о своей России, как тоскует по ней:

В общем, не знаю, что еще сказать. Скажу только то, что для меня Владимир Владимирович Набоков - гений! Чистый талант слова, красноречия, философии! Я благодарна ему за то, что мне довелось познакомиться в жизни с литературой такого качества!