Собрание сочинений русского периода в 5 томах. Том 5. 1938-1977. Волшебник. Solus Rex. Другие берега. Рассказы. Стихотворения. Драматические произведения. Эссе. Рецензии

На мой взгляд, автобиография, как жанровая форма, идеально подходит для Набокова. В его романах редко встретишь захватывающий сюжет, за редким исключением, «большую» идею, но именно ему удается самую незамысловатую историю превратить в захватывающее чтение, используя поэтические возможности своего языка.

В этом сборнике нет какой-либо полезной информации. Вы можете узнать кое-что о дореволюционной России, немного подробностей об увлечении шахматами, или кое-что об охоте на бабочек. Здесь нечего изучать, ни истории, ни подсказок о том, почему он написал "Лолиту" или что-то в этом роде. Он не дает хронологический отчет о жизни, и не анализирует свои произведения. Но то, что вы получаете - это великая (не побоюсь этого слова) проза XX века в её лучшем проявлении.

Рожденный в аристократической и богатой семье, с пятьюдесятью слугами, французскими и английскими гувернантками, русскими репетиторами, роскошными поместьями, Владимир Набоков провел детство, в комфорте.
Его отец был либералом, который выступал против царя и, по сути, как иронично заметила его бабушка, работал над тем, чтобы изменить образ жизни, который в конечном итоге привел бы его к ссылке и оставил без гроша в кармане…
Покинув Россию после революции, он хранит много воспоминаний о своем детстве – о мире, который давно исчез, он говорит с большой любовью.

Воссоздает места, портреты людей, образ жизни того времени. Вы почти можете почувствовать холод, проезжая в экипаже по снегу, или представить прогулки по сельской местности - настолько живы описания. Внимание к деталям, воспоминания о комнате, книгах на полке или о том, каково было просыпаться утром - вот что оживляет книгу. Здесь важно не то, что написано, а то, как это написано. Собственно именно за это я и люблю Набокова.

«...Кажется, эта вещица самая отталкивающая из всего, что я до сих пор печатал, правда?»

В Набоков. Из письма М. Алданову. (1941 г.)

Этот фантастический рассказ содержит загадку, разгадать которую полностью едва ли возможно, но почему бы не попробовать... Художник рассказывает своей недавно умершей жене о необыкновенном происшествии случившемся с их общим знакомым, которого зовут Адам Ильич Фальтер. Этому человеку открылась какая-то истина, поставившая его вне человеческого рода и полностью его изменившая. Открылась эта истина ему неожиданно (ничего подобного он и предполагать не мог) и это произвело на него совершенно ошеломляющее воздействие, выразившееся в нечеловеческих воплях, издававшихся им непрерывно в течение, минимум, пяти минут. Даже от описания этих жутких криков мороз идёт по коже, а каково было слышать это находившимся поблизости людям, представить могут разве что врачи родильных домов. Набоков никак не объясняет причину этих более чем душераздирающих нечеловеческих звуков, приводя только слова Фальтера, что тому открылась некая истина, «которая заключает в себе объяснение и доказательство всех возможных мысленных утверждений.» Он назвал это «ударом истины» и этот удар доставил ему крайне болезненные ощущения, отсюда и такая реакция. Что это за истина, так и остаётся загадкой. Итальянский психиатр, сумевший недавно выведать эту истину от Фальтера, сразу же умер, как показало вскрытие, от разрыва сердца. Фальтер выразил это проще, сказав, что его собеседник умер от удивления. Но художник, тяжело переживающий смерть жены, решил рискнуть и тоже попробовать узнать эту тайну. Ему это не удалось, т. к. Фальтер не желал повторения недавней истории и не хотел опять беседовать с полицией. В разговоре художника с Фальтером автор даёт некоторые зацепки, позволяющие если и не сформулировать эту страшную истину точно, то хотя бы получить о ней довольно таки непротиворечивое представление.

При первом взгляде на Фальтера художнику показалось, что из него «вынули душу, но зато удесятерили в нём дух», а в его облике, «в неприятном сытом взгляде, даже в плоских ногах...[...]...чуялась какая-то сосредоточенная сила, и этой силе не было никакого дела до дряблости и явной тленности тела, которым она брезгливо руководила.» Уже здесь почти всё становится ясно, но проследим и за другими намёками Автора. В рассказе молчаливо предполагается, что у человека есть душа. Когда человек умирает, душа, как принято считать, покидает тело с последним выдохом, и в этот момент человек, умерший за мгновение до этого, ничего не чувствует. Можно ли себе представить ощущения живого и вполне здорового человека, душа которого расстаётся с его телом под действием какой-то неведомой силы? По моему представить это невозможно, но с той или иной степенью правдоподобия (а где здесь критерии правдоподобия?) такие попытки в литературе имели место. Изображение этого процесса Набоковым на мой взгляд одно из самых удачных. Итак, душу из Фальтера вынула и выбросила на просторы Вселенной (или попросту в Лимб) некая непредставимо могущественная сила, занявшая своей небольшой частью место этой души. Эта новая сущность (или её часть) сначала ничего не знает о мире, в который попала, и Набоков пишет об этом так, что истина представляется совсем уж лежащей на поверхности повествования. «Это был человек, как бы потерявший всё: уважение к жизни, всякий интерес к деньгам и делам, общепринятые или освящённые традицией чувства, житейские навыки, манеры, решительно всё.» Далее следует очень интересное описание поведения Фальтера, вроде бы и свидетельствующее о ненормальности, но это ненормальность человека набирающегося опыта, изучающего мелкие нюансы окружающей действительности; так ведёт себя годовалый ребёнок.

Что же это за сила? В разговоре с художником Фальтер «среди всякого вранья» и увёрток от ответа «нечаянно проговорился — всего два-три слова, но в них промелькнул краешек истины», прошедший мимо внимания собеседника, который ведь не стенографировал ответы Фальтера и вполне мог забыть этот момент. Но мы-то, читатели, легко можем заглянуть на несколько страниц назад, в то место рассказа, где художник напоминает жене о каком-то писателе, заказавшем ему серию иллюстраций к поэме «Ultima Thule», только что им написанной. Где в тексте первый раз встречается название рассказа, там и надо искать (мальчик-с-пальчик разбросал белые камешки). И находим. Художник напоминает жене, что в то время «ты уже не вставала с постели и не могла говорить, но писала мне цветным мелком на грифельной дощечке смешные вещи вроде того, что больше всего в жизни ты любишь «стихи, полевые цветы и иностранные деньги». Когда Фальтер рассказывает об ударе истиной, у него проскальзывает такая фраза: «Можно верить в поэзию полевого цветка или в силу денег, но ни то ни другое не предполагает веры в гомеопатию или в необходимость истреблять антилоп на островках озера Виктория Ньянджи». Здесь то, что было написано умершей женщиной, ловко затмевается упоминаниями о таких очень далёких и от того, что она писала, и друг от друга предметах, как гомеопатия и антилопы; это можно назвать заметанием следа или, говоря языком, понятным любому инженеру, уменьшением соотношения сигнал-шум.

Вспомним, кто ещё обладал способностью знать всё, что происходило когда-либо (и даже, что произойдёт!) с любым случайно встреченным прохожим (с Берлиозом, например), или с первым попавшимся театральным зрителем и не только с ним, но с кем угодно из его знакомых; кто имел «ключ решительно ко всем дверям и шкатулкам в мире». Это герои завершённого М. Булгаковым в 1940-м году романа «Мастер и Маргарита». Каждый может перечитать главу о выступлении группы Воланда в Варьете. Правда, Коровьев и Бегемот умеют и многое другое, их возможности практически безграничны, поэтому я и утверждаю, что в теле Фальтера находится только часть демонического духа. И именно она была причиной смерти итальянского психиатра, узнавшего, по её мнению, то, что знать ему было не положено.

Так что же, загадка Набокова разгадана? Похоже на то. И отгадка оказалась на удивление простой. Но почему я уверен, что никто не умрёт от удивления, прочитав всё написанное выше? Потому, что у меня нет исчерпывающих и убедительных доказательств, а у Фальтера они были.

Некоторые второстепенные моменты в рассказе остались за пределами моего понимания. Какая, например, смысловая нагрузка у факта наличия у Фальтера двух сестёр, одна из которых полузабыта им и умерла где-то в другой стране, а другая ухаживает за «помешанным» братом? Зачем нужна первая из них, не имеющая для сюжета никакого значения? Что означают слова «повар ваш Илья на боку»? Какой-то каламбур? Всё это не нашло отражения в обширных комментариях в конце полного собрания рассказов (издание третье, уточнённое). Дело, вероятно, в том, что этот рассказ не самостоятельный, а глава из романа.

Можно только пожалеть о невозможности стать хотя бы на часок каким-нибудь Азазеллой — сделал бы операцию Пушкину, провёл бы эскадру Рожественского вокруг Цусимского пролива, не допустил бы убийства Столыпина, поговорил бы с Владимиром Владимировичем (даже и не с одним, а с тремя!)...смотришь — и жить стало бы лучше, в смысле веселее. Да только контора Мэнсфилда Эверарда не позволит (называется она, если кто не в курсе, "Патруль времени").

) Здесь ещё и сознательное запутывание читателя бессмыслицей, т. к. «ньянджи» это название языка одного из африканских народов.

) Анализируемый рассказ написан в 1940-м году. Многозначительное и удивительное совпадение.

) Как и у известного Набокову джинна, живущего в лампе Аладдина. Нужно только приказать.

В пику своим героям, юный Набоков жил удивительной потаённой жизнью наблюдений и гармонии.
Главная героиня книги, персональная муза Мнемозина, вынесенная в название английской версии, творит настоящие чудеса.
И всё же одно оружие маэстро направлено против него самого. Я, привыкшая терпеть от него обманы и ловушки, не могу до конца поверить всем элегантным рефренам и совпадениям его жизни. Выходит, мол, что сама биография Набокова строилась по его же литературной логике. Что же это за апория такая? Или всё же чудо?
Экстравертивный интроверт, открывающийся затворник, Владимир Владимирович может доставить своими галереями зеркал и миражным зрением самые восхитительные эстетические переживания, но поверить ему до конца... никогда не смогу. Все врут. Писатели врут больше других. Хорошие писатели врут больше всех. И у этой лжи нет отрицательного качественного оттенка.

Странные ощущения. Я люблю Набокова, хоть и какие-то книги больше, какие-то меньше, но любовь к художественной прозе и общая симпатия, как выяснилось, не гарантирует восторга от автобиографии. Самое главное, я не могу сформулировать, почему так происходит, а значит, не могу сделать выводы, у меня есть только неясные ощущения.

В этой книге Набоков рассказывает о своем детстве, взрослении, в какой-то мере — о становлении личности (не люблю это выражение за пафос). Я не знаю, насколько в книге есть художественное преувеличение, но так или иначе восхищаюсь, сколько всего он в принципе запомнил, от мелких деталек до внутренних ощущений. При этом описаны они иногда рвано, иногда — сухо, вперемешку, что характерно для человеческой памяти, но печально для читателя (в моем лице). Где-то я по-человечески бухтела именно на точку зрения Набокова, на его претенциозность, просачивающийся яд в сторону других людей, и все это соседствует с потрясающими философскими рассуждениями о судьбе, жизни, любви и прочих вечных вещах.

Таким образом, самая конкретная формулировка, которую я могу из себя выжать — что я не в восторге от этой книги, хотя что-то, безусловно, для себя подчерпнула светлого и хорошего.

В этом небольшом по объёму произведении В.Набоков пожалуй впервые в мировой литературе поставил знак равенства между советским и нацистским режимами. В героях рассказа можно обнаружить не только аллюзии на черты Сталина, Гитлера, Муссолини и др. политических лидеров ХХ века, но и точные характеристики идеологии тиранической власти. В некотором роде этот рассказ можно назвать эскизом или прологом к его известной антиутопии "Приглашение на казнь". Поразительно и то насколько злободневными для нашего времени стали высказывания В.Набокова, датированные 1936 годом. Не менее удивителен и сам рецепт автора для истребления тиранов, который основывается на смеховой культуре М.Бахтина. Изобразить страшное смешным, довести его до степени абсурда. Ведь смешное перестаёт быть страшным.

Набокова знают прежде всего как автора "Лолиты" - романа, прославившего его имя и породившего споры, гнев, восхищение, осуждение и коммерческий успех. Но внимательный читатель знает, что до Лолиты в 1939 году родилась еще одна 12-летняя девочка, нашедшая своего "Гумбольта".
Повесть "Волшебник" - это маленькая репетиция "Лолиты", написанная по-русски. Та же спорная тема (как отличить любовную тягу от демона болезни), та же неоднозначная обстановка (все ли свои фантазии нужно воплощать в реальность?) и желательная для трезвого ума читателя развязка.
Прочесть обязательно стоит. Не лишать себя удовольствия потрогать изысканные кружева русской словесности в исполнении Набокова. А вот сюжет в голову не брать.

Дайте две
Я с первых строк влюбилась в эту книгу. О Набокове, до этого, у меня, как я теперь понимаю, было совершенно неверное представление. В 16 лет я прочитала Лолиту. И была крайне разочарована. Я не увидела в книге скандальности, которую искала. Лолита предстала маленькой распутной тварью. Гумберт был жалок и противен. Поэтому другие его книги читать совсем не хотелось. Наверно я просто еще не доросла до него. И биографии в принципе мне не интересны, думала я до Нового года. Но во флэшмобе 2013 мне достается биография Агаты Кристи (еще не читала), и вот теперь "Другие берега". Такая нежность, такая любовь, такое беззаботное детство. Иметь всё, в буквальном смысле слова. Богатый и древний род. Любимые и любящие родители. И все потерять. Хотя нет не все. Семья у него осталась. В этом отношении им повезло. Но был мир, целый мир, эпоха, и в один момент он рухнул. Сколько судеб исковеркано. Конкретно эта книга полюбилась тем, что вспоминаются ранние годы, детство. Все остальное поместилось на нескольких страницах. А там в детстве.... светло, мир, такой волшебный, и ты в окружении родных, любимых. Лето жаркое, солнечное, или холодный осенний дождь, или тихий снегопад зимой, а может первое яркое весеннее небо, хотя еще холодно и снег не растаял. Но все это такое родное, такое мирное, такое счастливое. И такое невозвратное...

Читать автобиографию Владимира Набокова было сложно. Но об этом немного позже. Начну с признания, что до сих пор я не читала ни одного его произведения, а только слышала о них самые противоречивые отзывы. Самым явным, что меня впечатлило в его мемуарах, стал его слог и стиль. Вряд ли это будет откровением для тех, кто читал Набокова. Однако для тех, кто впервые открыл книгу, написанную его рукой, будет неожиданным открытием его литературный талант, его умение «очеловечить природу, придать предметам человеческие черты, и обесчеловечить человека».
Писатель происходил из старого дворянского рода Набоковых. Сам он приписывает начало своего рода по мужской линии некоему татарскому князю Набоку, но документальных свидетельств тому нет. Все ближайшие родственники Набокова были людьми с положением: бабушка по отцу – баронесса Корф из древнего немецкого рода, дед по матери – золотопромышленник Василий Рукавишников, дед по отцу – министр юстиции Дмитрий Набоков, отец Набокова – известный общественный деятель. У семьи даже имелся свой собственный герб.
Писатель на страницах своей книги расскажет о причастности своей семьи к знаменательным эпохальным событиям.
Так, к примеру, предки Владимира Набокова имеют косвенное отношение к историческому событию 1791 года, произошедшему во Франции во время Французской революции. Вышеупомянутая баронесса Корф одолжила паспорт и дорожную карету для бегства королевской семьи Людовика XVI в Варенн. А дядя Набокова (брат его отца) – Константин Дмитриевич должен был отплыть на том самом «Титанике», который впоследствии столкнулся с айсбергом, но, по счастливой случайности, возвратил билет. Ему (дяде) несколько позже предстояло принять участие в подписании Портсмутского мира. Эту сцену с участием своего дяди Набоков в 1940 году увидел запечатленной на фресковой стене в вестибюле музея Американского естествоведения в Нью-Йорке.
Набоков много пишет о своем детстве, родовом имении, о быте семьи, о многочисленных гувернантках и гувернерах, оказавших на него влияние, о юности, когда его начали волновать девушки, но главной страстью Набокова были… бабочки. Он был увлечен энтомологией до такой степени, что даже открыл один из видов бабочек, обитавших в Юте в 1943 году. Этот вид был назван в его честь. Любовь к бабочкам заслужила целую отдельную главу в автобиографии Набокова.
Советская революция разделила жизнь Набокова и его семьи на «до» и «после». Они бежали в Крым, а оттуда в Англию, где Набоков учился в Кембриджском университете. В этом начавшемся изгнании в писателе начинает зарождаться тоска по России, по утраченному миру. Лучше всего описать чувства Набокова его же словами:

Казалось бы, такое длинное и сложное предложение с кучей оборотов должно бы читателя запутать, сбить с мысли. Но у Набокова этого не происходит. Между мной и талантливым писателем лежит почти целый век. Но мы по-прежнему говорим на одном языке. Сегодня его читаю не только я, но и мои ровесники и следующее поколение. Его книги продаются в современных крупных книжных магазинах. В чем его успех? Думаю, я не смогу ответить на этот вопрос, не ознакомившись с его самыми удачными работами. Тут стоит упомянуть, что в составе моей версии книги «Другие берега» помимо самой автобиографии содержится еще приложение «В поисках Набокова», которое написала французская писательница русского происхождения Зинаида Шаховская, которая была современницей Набокова и была знакома с писателем лично. Она выделяет три самых главных произведения у Набокова: «Защита Лужина», «Дар» и «Приглашение на казнь».

Зинаида Шаховская в своих воспоминаниях опирается на свои 64 письма от Набокова, которые он написал лично ей, а также на копии его писем к другим людям, знавшим его в России и в эмиграции.
Все его книги так или иначе пронизаны темой бегства, одиночества и тоской. Да сами строки автобиографии пропитаны печалью.

Меня это тронуло. Эта жизнь, описанная так детально и реалистично, так знакома. Потрясающе.
Однажды, будучи в Европе, Набоков купил на книжном рынке подержанный толковый словарь Даля в четырех томах. Он читал по несколько страниц каждый вечер, пополняя словарный запас и насыщая свою речь новыми оборотами. Его слова приобретали изящество и отточенность. В итоге обычные словосочетания приобретают новую окраску в его словах. Я бегло выбрала несколько словосочетаний из его автобиографии, которые могут служить тому примером: уютное покашливание (в поезде), сеньорита сомнительного звания (о проститутке), ртутный блеск луж, приторная похвала, человечнейший человек, маленькая морская звезда (о ладошке младенца).
Владимир Набоков был не только талантливым писателем, но и спортсменом; он увлекался футболом и шахматами. Причем шахматы его увлекали в первую очередь как логическая загадка, требующая решения. Ему нравилось составлять шахматные задачи.

Понимаете, какой подход к делу?
Шаховская вспоминает Набокова с теплотой и уважением, порой даже с восхищением. Она пишет о европейских литературных вечерах, куда Набокова приглашали читать его книги. Он в совершенстве владел французским, и даже в русской версии его автобиографии частенько проскакивают французские выражения. Писательница вспоминает тяжелое положение семьи Набокова. Сложности касались не только финансового достатка, но и религиозных моментов, - жена писателя была еврейкой, а в Европе того времени зарождался антисемитизм. Тем не менее, сложные времена не мешают Шаховской и Набокову состоять в активной переписке и обмениваться критикой в адрес произведений друг друга. По её словам, Набоков производил на людей неоднозначное впечатление. Одни находили его приятнейшим интеллигентом, остроумным рассказчиком и интересным собеседником, другие напротив, считали писателя высокомерным, закрытым и сложным человеком. Такая «двуличность» выдает в нем ранимого интроверта, который тщательно оберегает свои личные границы от посягательств извне, но, одновременно, и «душу компании» среди круга «своих людей».
Владимир Набоков и Иван Бунин были знакомы лично. Между ними прослеживается дух соперничества на литературном поле. Тем не менее, заслуженный уже в то время писатель Бунин даёт высокую оценку работам молодого Набокова. Об этом пишет и сам Набоков, и затем подтверждает Шаховская.
Воспоминания Зинаиды Шаховской заканчиваются в тот момент, когда Набоков с семьей в поисках лучшей доли отбывает в США в 1940 году. После этого отношения их терпят разлад, во многом «благодаря стараниям» жены писателя. Сам же Набоков как будто ставит точку в «отношениях» с Европой, убегая всё дальше от России, и признаваясь:

Есть замечательная фраза, посыл которой подходит Набокову, как девиз всей его жизни. Но я прошу обратить внимание не на её формулировку, а на сам контекст: «можно вывезти человека из деревни, а вот деревню из человека не вывести никогда». Она, конечно, очень грубо сказана, но сам посыл ясен. И, применительно к Набокову, которого «вырвали» из его сладкого беспечного детства и юности, а затем «поместили» в чужую «взрослую» среду, она подходит как нельзя лучше. Он всю жизнь пытается освободиться от воспоминаний о той, «его» России, которая навсегда изменилась, и ему больше нет в ней места. Он думает о возможности возвращения со страхом, что «узор памяти мог бы не сойтись с узором вновь увиденного». Эти переживания побуждают его к постоянному «бегству» и находят отражение абсолютно в каждом его произведении. В своём изгнании он эмоционально одинок и потерян, как голый король на шахматной доске.
В заключение своей рецензии я хочу предупредить читателей о спойлерах. Если Вы будете читать «Другие берега» с приложением Шаховской «В поисках Набокова», то будьте готовы узнать о сюжете многих его книг, так как анализ его произведений и их героев занимает подавляющее большинство страниц в её книге.
«Другие берега» читаются сложно, местами затянуто, а иногда мысли автора уходят и вовсе не туда, но надо понимать, что это прежде всего автобиография, а не бестселлер для «рядового читателя».

В этой пьесе не один слой показанной действительности, здесь как минимум два больших слоя, но наверняка их еще больше.

Человек тщится спасти мир и его идея, наверное, была не так плоха, но вот чем мы всегда грешим, так исполнением. Одного, пусть и горячего желания, часто бывает мало для спасения мира или других таких же трудновыполнимых идей. И все похвальные устремления оборачиваются фиаско. И даже больше. Здесь и сатира, и протаскивание в персонажах тех, кто нимало не сумняшеся больше века назад решил переделать мир в отделтно взятой стране. А еще мне немного напомнило Гиперболоид инженера Гарина и Властелина мира Беляева.

А слой, который открывается к финалу - может, и правда это было только безумием человека. Только кто же это подтвердит? Соучастники его безумия? Так, может, они еще более безумны, чем он.