Отзывы о книге Мои друзья

Большинство людей живут свою жизнь, похоронив в глубине души то. во что они действительно верят.

Я ждала эту книгу с осени, когда Фантом начал ее анонсировать. Если вам, как мне до недавнего времени, ни о чем не говорит имя Хишама Матара, то он лауреат Пулитцера и номинант Букера, дошедший до шорт-листа, что красноречивее тысячи слов подтверждает: нонейм для меня (и, возможно, вас) лишь потому, что мир велик и всех достойных в нем знать невозможно.

Если вы также примерно ничего не знаете о Ливии, то это североафриканская страна, соседка Туниса, Алжира, Египта, до последнего времени удивительно красивая и благоустроенная, с 1969, когда к власти, в результате военного переворота, пришел Каддафи - тоталитарная диктатура; после его свержения в 2010 арена гражданской войны; сегодня разорванная на части земля ужаса, запустения и разрухи. Однако в 1980, когда все начинается, в стране стабильность и пока даже нет жестоких гонений на оппозицию. Отцу героя-рассказчика, историку, пришлось поменять академический мир на работу учителя в простой школе, что понизило статус и.сократило финансовые возможности, но семья у них дружная и они не зациклены на потребительстве.

Они: отец, мама, двое детей подростков - слушают радио на родном языке из Лондона, обычно в этой программе передают новости, но сегодня диктор читает рассказ о кошке, ласково откусывающей от человека по кусочку, пока он не говорит: "Нет!" И все понимают, что речь на самом деле о режиме, понемногу лишающем граждан свободы, и понимая, что сейчас сказать самоубийственное "Нет!" не могут - надеются дождаться времени, когда это станет не только возможным,но естественным. Совсем скоро застрелят диктора, начитавшего рассказ - режим начнет устранять оппозицию за рубежом. А через время герой познакомится с автором, молодым человеком, немногим старше его самого, но будет это уже в другой стране.

1983, Халед, стипендиат Эдинбургского университета, живет в Шотландии, дружит с земляком Мустафой, парни едут в Лондон на демонстрацию протеста против режима Каддафи перед ливийским посольством. Ту, что печально прославится расстрелом протестующих, чего они, разумеется, не могут предполагать, хотя балаклавами заранее запаслись. Они вообще хотели только отдать свободе родины гражданский долг и быстренько смотаться тусить по столице. Когда в окне посольства возник пулемет, решимость оказаться подальше в Халеде окрепла, но тут друг приложил руку к его спине, и он почувствовал, что не должен поддаваться трусости, и начал скандировать: "Ли-ви-я, Ли-ви-я", и все эти парни в балаклавах за ним, а потом началась стрельба. Следующие 11 дней, когда с пробитым легким болтался между жизнью и смертью, выпали из его памяти.

"Мои друзья" история о многом. О том, как один незначащий поступок меняет всю дальнейшую жизнь (и чаще всего это не перемена к лучшему). О потерянном рае родины и горьком хлебе изгнания. Об одиночестве, стыде за то, что подвел родных и страхе за последствия для них твоего поступка. О том, как дружба поневоле, казавшаяся незыблемой, рассыпается в одночасье. Но и о том, как люди, чьи принципы и убеждения были тверже гранита, меняются, не перестав быть твоими друзьями. О том, что тирания зло, но свержение тирана оборачивается злом, куда худшим, а свобода, которую встречают объятиями и танцами на площадях, следующим шагом лишает тебя всего.

О том, что хорошо. когда твой отец прикупил по случаю дом в Калифорнии и тебе есть, куда перебраться, когда все свернет не туда. А если ты не из тех, кому так свезло, то "Почти всегда лучше оставить, как есть". Большинство проблем имеют свойство разрешаться сами собой."

Случайно узнала об этом романе и очень довольна, что прочла его. Редко встречаются художественные книги о Ливии, о событиях, связанных с политической обстановкой в этой части северной Африки, об арабской весне и убийстве Муаммара Каддафи. Здесь эти события как важны, так и являются фоном одновременно. Тут уже на что читатель будет обращаться свое пристальное внимание. Мне же гораздо интереснее было читать о жизни главного героя в Лондоне и его друзьях. Зная немного о ливийцах, я была крайне удивлена, что книга получилась такой не арабской, не мусульманской, не берберской, а именно близкой мне по духу, какой-то узнаваемой, слишком европейской. Здесь о мужской дружбе в эмиграции, о стрессе ливийцев на островной Англии и жизни в этой стране, учебе, работе, выживании. Здесь о любви к книгам, литературе, английской, арабской, о восприятии Лондона, о сравнении двух стран и образа жизни в них . Не мало места уделено родителям Халеда, а его отношения к ним, к отцу, и отношения с ними вызывают трепет, в который я иногда боялась поверить. Неужели такие отношения существуют между ливийцами ...или же это идеализированное желание,чтобы такое было между отцом и сыном...любовь, взаимопонимание, уважение...? Политическим эмигрантом Халед почувствовал себя позже, после участия в митинге в 1980-хх гг против ливийского лидера. Изначально он прилетел в Эдинбург учиться. Так странно...меня это очень удивляет. Простой Ливией, с их традиционным укладом жизни и вот так вот один, в Эдинбург, в университет, изучать английскую литературу...увы, мне трудно даже вообразить именно этот факт, что-то на грани фантастики, возможно, мне не хватает знаний о Ливии под Каддафи, но "не верю". Однако это выдуманный факт не мешает наблюдать за одной из моих любимых тем: принятие себя в чуждом обществе, ассимиляция с местными жителями, углубление. Если бы это была просто учеба, роман получился бы гораздо скучнее. Но тут учеба в университете продлилась дольше обычной, и временная эмиграция по учебе превратилась в политическое убежище. Мне было очень интересно читать об этом. Наверно, потому как тема весьма актуальная сегодня.

ты обращал внимание, что мы, ливийцы, никогда не расстаемся с домом? Мы можем уехать куда-нибудь надолго, жить там десятилетиями, но остаемся привязаны к старой стране.

Дружба между тремя ливийцами также заслуживает внимания. Также как и тема с родителями, у Хишама Матара она получилась крайне идеализированной. Но иногда и об этом приятно почитать, ведь так мало идеального в нашем мире. Мужчины ничего не должны друг другу , они просто дружили. До половины романа я была убеждена, что писатель пишет о себе, есть в романе большая доза ностальгии по утраченной родине, однако, обративший не биографии Хишема Матара, я поняла, что это не так, и эмоционально утонченный роман не имеет к его жизни никакого отношения. Тем не менее, он глубоко чувствует тоску по родине своих родителей.

есть в этом какое-то извращение, когда два араба из Средиземноморья устраивают жизнь в Англии. Мы подыскивали, где можно снять жилье, прикидывали, на какую работу могли бы рассчитывать. А тем временем песок в часах иссякал. И с каждым днем мы становились все меньше арабами и чуть больше англичанами, подобно стене, постепенно выцветающей под действием погоды

Кто победит в душе ливийца: средиземноморский дух родины или дух чужбины Великобритании? Почему-то именно этот факт меня немного смутил, и продолжив читать, я пыталась понять, почему автор поднял эту тему, будучи даже не рождённым в Ливии.

– Быть выходцем из таких стран, как наши, – сказала Рана, – означает постоянно чувствовать себя обязанным оправдываться

Интересно, каково это?! Об этом - в замечательном романе "Мои друзья"

Иногда нужно время, чтобы уложились мысли после прочтения, тогда послевкусие и взгляд на историю может поменяться. Я намеренно брала паузу перед написанием отзыва на этот роман и не зря, потому что впечатления были двоякими и не могла сразу сформировать мнение.

Чаша весов склонялась к отрицательным впечатлениям потому что по аннотации ожидала другой истории - о дружбе и поддержке, что помогает в сложные времена. Но роман о другом и спустя дни раздумий я поняла, что именно эта тема меня тронула. Эта история об оторванности от родины, о политической ссылке в которой оказались герои книги. Он о болезненных воспоминаниях о режиме Каддафи в Ливии, о людях, которые от него пострадали.

Один из героев получил ранение на демонстрации и ему очень сложно справиться с птср, который атакует его долгие годы. Родные далеко и неизвестно, когда он с ними снова увидится. Эта оторванность сильно его подкосила, что чувствуется в его размышлениях и жизненных выборах. Два его друга тоже проживают личный ад, связанный с этим режимом, но все в итоге выбрали свой путь борьбы или смирения.

Написано искусно (спасибо большое и переводчику), через текст прекрасно передаются чувства и потерянность, боль и тоска. Понимаю, почему автору удалось так глубоко рассказать эту историю, ведь он многое испытал на личном опыте. Но этот роман не для всех, если ищите развлекательный сюжет - вам не сюда. Здесь нужно не просто читать, а уметь чувствовать и видеть между строк.

В связи с эмиграцией часто вспоминаю образ сундука из Набоковских «Других берегов», в котором эмигранты так долго хранили свои вещички и русский язык, что прежде, чем появилась возможность вернуться, их съела моль. Конечно в век интернета беспокоиться о забывании языка и даже использовании его устаревшей версии нет смысла, но вот этот лимб, в котором люди сидят на чемоданах, отказываясь выстраивать новую жизнь там, где они волей-неволей оказались, и лелея надежду вернуться домой первым рейсом как только так сразу, в российской эмиграции существует и сейчас. Однако глупо думать, что синдром отложенной жизни – диагноз только покинувших Россию. Если вылезти из своего пузыря и оглядеться по сторонам, можно увидеть, что жители многих других стран проходили через подобное, причём некоторые так уж давно. Отличное доказательство этому – роман британо-американского писателя ливийского происхождения Хишама Матара «Мои друзья», в центре которого история трёх ливийцев, ждущих Арабской весны.

Хронологически история Халуда, приехавшего в Эдинбург из Триполи изучать литературу, начинается в середине 1980х. За компанию он оказывается на демонстрации у Ливийского посольства в Лондоне в апреле 1984го : «берегись государственность, сокрушайтесь правители, извините родители». Это была та самая демонстрация, на которой убили Ивонн Флетчер, и после которой Маргарет Тэтчер дала добро Рональду Рейгану на бомбардировку Ливии с британских военных баз, а Революционный Комитет взял в заложники шесть подданных Великобритании. Но в рамках романа куда важнее, что это была та самая демонстрация, на которой Халуду прострелили лёгкое, после которой он получил политической убежище в Соединённом Королевстве и стал невъездным в родную страну, ещё долгое время остававшуюся в руках Муаммара Каддафи.

Рефрен «Моих друзей» – фраза «ничто не длится вечно». Что значат 42 года диктатуры Каддафи для вечности? Пшик, ничего. Это даже меньше одной человеческой жизни: у тех, кто уехал подростком в конце концов появилась возможность вернуться назад ещё не старыми и увидеть Ливию свободной. Но Хишама Матара не волнует вечность с её несоизмеримыми с человеческой жизнью масштабами, его волнуют люди. Что такое 42 года диктатуры Каддафи для конкретных людей? Это прожитая жизнь вдали от дома. Это вечный страх за близких и постоянная неопределённость относительно своего будущего. Это почти исчезнувшие воспоминания и истончившаяся связь с местом, когда-то бывшим родным.

Халуд, в отличие от своих политически активных друзей Мустафы и Хосама, долгое время кажется наименее интересным персонажем романа, из-за чего непонятно, почему Матар выбрала именно его в качестве рассказчика. Подробное описание его поездки в Европу по «женевскому паспорту», прогулок по Лондону, созвонов с родителями в какой-то момент начинает вызывать недоумение, ведь они и есть основа сюжета. Как будто слишком мелковато для заявленной темы, нет? Но финал всё расставил по своим местам. Для Хишама Матара именно это и есть жизнь, а исторический события – лишь её фон. Жизнь без тяги к геройству, но и без консервирования в себе ненависти к престарелому тирану. Речь, конечно, не о трусости или безразличии к «судьбе Родины», а о разнице внутренних потребностей людей и том топливе, которое может стать подпиткой революционного пламени одних и пугать своей способностью сжечь до основания других.

Роман американца с ливийскими корнями Хишама Матара «Мои друзья» вымыл меня до основания, заставляя несколько раз прерываться на оглушительный плач и долгие стенания от того, насколько этот текст болезненный и актуальный в мире, до сих пор знающем авторитарные диктатуры. Объединяя в общее полотно реальный исторический фон и судьбы нескольких живых героев ливийского сопротивления режиму Каддафи с вымышленной историей дружбы троих мужчин, сумевших сбежать от системы в Англию, Матар пишет роман-ретроспективу, подспудно объясняя, как по-разному огонь революции загорается и горит в каждом, кто хочет для своей страны лучшего будущего. 

Рассказчик, сын профессора истории Халед, которому выдалась возможность отправиться по стипендии в Эдинбург, привозит сюда с собой семейную надежду, что всему самому плохому в жизни однажды приходит конец. Здесь он знакомится с земляком Мустафой, ещё одним молодым парнем, вырвавшимся из лап Каддафи, и они оба отправляются на знаменательную демонстрацию 1984 года в Лондон, закончившуюся расстрелом толпы. То, как чудовищные обстоятельства породнили двоих приятелей, решивших мирно поддержать целую страну своих соотечественников, терроризируемых и запугиваемых десятилетиями и не понаслышке знакомых с кровавыми расправами, учиняемыми в Ливии и за её пределами агентами Каддафи, и то, как позже в их жизни объявится и третий герой, уже ставший знаменитым на родине писатель в изгнании — это не только большая глубокая история настоящей дружбы, но и плач по людям, которым пришлось 42 года находиться в добровольном плену системы. 

Матар гениально рисует общественные настроения, художественно изображая стереотипы и насаждённую норму, вынуждающую сознательных людей скрываться, бесконечно озираться и бояться сказать лишнее слово в обществе, сплошь состоящем из тайных агентов власти. Он живописует террористический режим, сломавший тысячи судеб, лишивший жизни политических активистов и интеллектуальную элиту, и при этом чередует откровенную революционную риторику со сценами из обычной действительности Халеда-эмигранта, напоминая нам, что жизнь в любой исторической эпохе состоит не только из борьбы, а реальная работа по перерождению государственности для победивших ливийцев и вовсе началась лишь после смерти диктатора. При этом «Мои друзья» — это и кладезь литературных источников, щедро расточающий ссылки на важнейшие тексты большого региона и самых разных писателей, вынужденных из-за собственных взглядов бежать из своих стран в период до Арабской весны.

Никогда не забуду ключевую сцену романа, проходящую на площади возле ливийского посольства: даже когда героев ранили автоматной дробью, они до последнего просили полицейских не снимать с них балаклавы, понимая ответственность, которую несут перед собственными семьями, настоящими заложниками режима, чей голос представляли здесь, в Лондоне. Эти люди пережили невероятный травмирующий опыт, навсегда изменивший не только вектор их дальнейшей жизни, но и судьбу их Родины: то, какой заряд эти «метки режима» дали троим персонажам и с каким пылом они прошли далее путь собственной борьбы за Ливию без Каддафи — всё это делает «Моих друзей» эмигрантским романом если не хрестоматийным, то знаковым для целого поколения ливийцев.

Историю 40 лет жизни в Англии ливийского студента, а затем учителя литературы Халеда рассказывает он
сам. И события времён Каддафи и ливийской революции 2011го здесь  фон. Важнее всего для героя - его собственные переживания, ощущения, отношения с друзьями. Это понятно уже из названия.

Центральное событие, переломившее жизнь Халеда на до и после, - почти невольное участие в демонстрации перед ливийским посольством в Лондоне и случайное тяжёлое ранение  с последующим долгим лечением. Он вынужден скрываться, боится навредить своей семье и становится вечным невозвращенцем.

Написана книга вроде бы талантливо, и перевод М.Александровой не может быть плох, и местами возникает сочувствие и понимание героя. Но по ходу чтения постоянно возникает внутреннее сопротивление: что-то не так.

Первые звоночки - слишком много вранья в письмах домой (например, о переезде в Лондон), его слова об отце:

"Талантливый историк, сумевший остаться независимым, часть той молчаливой армии, что существует в каждой стране, состоящей из людей, которые пришли к выводу, что живут среди неразумных соотечественников и потому должны, как взрослые на детской площадке, терпеть хаос, пока не прозвенит звонок."

ПахнУло снобизмом и самолюбованием.

Чем дальше, тем больше чувствуется невнятица и в объяснении собственных поступков, и в упоминании событий в Ливии. Многословность, чересчур рваная линия повествования, вызывающие скуку длинные куски текста.  К концу романа понимаешь, что Халед оправдывает себя и свое невозвращение на родину (а по сути предательство семьи, своих юношеских идеалов) .

Непонятно, осознает ли он свою сломленность и потерю человеческого достоинства. Этот человек испуган навсегда, живёт по инерции, эмоционально подпитываясь встречами с друзьями и. женщинами. Он как будто застыл в состоянии относительно спокойного существования, которое боится разрушить.

Не знаю, сознательно ли автор делает главным героем инфантильного сноба, получившего жизненную встряску и не способного на решительный шаг. Автобиографичен ли герой? (Сам писатель родился и вырос на чужбине).

Или автор хотел вызвать читательское сочувствие к живущим в изгнании и понимание сложности и неоднозначности всех революций и их результатов?

Читать роман  тяжело. Ни понимания, ни сочувствия  герой не вызывает. Да, человек не всегда бывает сильным, любой имеет право жить как хочет и может. Но как жить без  внутреннего  чувства  достоинства?

Читать эту книгу и не испытывать жесточайшее чувство стыда от того, что терпит бумага, можно только в том случае, если 2011 год прошёл мимо вас. Если бы описанные автором события происходили в вымышленной, абстрактной стране, а не во вполне реальной Ливии, "Мои друзья" можно было бы назвать средним, даже неплохим романом, который бы точно не получил никаких номинаций на Букер и прочие ангажированные премии.

Я училась в 11 классе, когда разгорелась Арабская весна, и прекрасно помню кадры убитого и растерзанного Каддафи, а на его фоне - беснующуюся от радости, ликующую Хиллари Клинтон. «Мы пришли, мы увидели: он умер». С тех пор, после "освобождения" Ливии от "кровавой диктатуры"/"кровавого режима", благосостояние среднестатистического ливийца уменьшилось в 2 раза, страну покинуло более полумиллиона человек. Разрушены медицина (75% больниц либо закрыты, либо функционируют частично; более 500 тысяч нуждаются в медицинской помощи) и социальная сфера (300 тысяч человек остались без крова и нуждаются в продовольствии, более 300 тысяч детей не имеют доступа к образованию). На этом фоне автор романа, сын ливийского диссидента, пишет о том, как страдала тройка фантомных ливийских мигрантов в годы правления Каддафи.

Если что-то из приведенных ниже цитат вам покажется смутно знакомым, то так оно и есть. Как говорится, другой оппозиции у меня для вас нет.

В газете была напечатана его новая колонка, в которой он приравнивал ливийскую диктатуру к оккупационному режиму, сопоставимому с итальянскими фашистами, которые некогда правили Ливией.

Арабские журналисты, редакторы и издатели спасались бегством. Многие уехали в Лондон. Постепенно вся свободная пресса перебралась за границу, и со временем подавляющее большинство тогдашних арабских газет и журналов писалось, редактировалось и издавалось в Лондоне.

...часть той молчаливой армии, что существует в каждой стране, состоящей из людей, которые пришли к выводу, что живут среди неразумных соотечественников и потому должны, как взрослые на детской площадке, терпеть хаос, пока не прозвенит звонок, смирившись с тем фактом, что это может произойти много позже их кончины.

И вот так ядовитая мысль, что Мустафа и я принадлежим к избранному меньшинству, настигла меня.

В романе описаны 30 лет жизни трех ливийцев: Халеда, от лица которого ведётся повествование, Хосама и Мустафы. Халед - классический соевый либерал, трусливый, мнительный, тщедушный. Единственное яркое событие в его жизни - участие в митинге напротив посольства Ливии в Лондоне, где его чуток подстрелили. Если бы не это ранение, как бы дальше влачил свое существование Халед? Что бы мусолил в своей голове? Чем бы оправдывал свою трусость и нежелание возвращаться домой к родителям? Хосам - когда-то молодой гениальный (по меркам легко внушаемого Халеда) писатель - теперь такой же неприкаянный, не нашедший себе места в жизни. Мустафа - ещё более внушаемый, местами откровенно туповатый, но от этого чрезмерно фанатичный. Все трое, а также их семьи, друзья и вообще вся Ливия (по мнению автора) яростно ненавидят Каддафи, но при этом не гнушаются брать государственные гранты и стипендии на обучение за границей. Особенно ярые оппозиционеры имеют недвижимость в Лондоне, Каире и ещё где-нибудь (как знакомо, правда?), но это всё неважно, потому что герои страдают:

Я хотел, чтобы молчание было нарушено, — молчание, которое окружало не только смерти, тюремные сроки и исчезновения, но и мелкие акты жестокости и унижения, ощущаемые, насколько я помнил, во всем и во всех вокруг: в архитектуре, да в самом асфальте, в буханке хлеба, в голосах певцов и поэтов — особенно поэтов.

Само описание митинга тоже заслуживает цитирования:

И все остальные вместе с нами, и в этом коллективном духе, таком же загадочном, как движения стаи рыб или мурмурация скворцов, мы стали единой гармоничной массой, пылкой и идеально согласованной.

Чем больше мы повторяли название, тем ярче и свободнее оно становилось.

Чем больше я читала эти сопли, тем больше Халед и его друзья напоминали мне нынешних персонажей тг-канала "Жизнь насекомых". Если в 20 лет ты не либерал, у тебя нет сердца, если в 30+ ты не консерватор, у тебя нет мозгов (с).

Все пристально следили за новостями из Северной Африки. Регион бурлил надеждами на перемены. Сторонники демократии выступали по радио и телевидению с невозможной прежде уверенностью.

Но самое худшее, мерзкое и аморальное в этом романе - это описание "революции" и позиционирование повстанцев/радикальных исламистов/террористов как национальных героев, великомучеников и борцов за все хорошее против всего плохого.

Здание суда стало центром торжеств. Люди пели и танцевали, сомкнувшись в массовых объятиях, которые закручивали людские цепи в спирали и распрямляли их, подобно волнам моря, наблюдающего за ними. Молодые лица, не в силах сдержать улыбки, быстро объединились в песне, которая стала боевым кличем революции 17 Февраля.

Хосам явно был не в лучшей форме. Он устал, и он сражался на страшной войне.

"Пускай мир увидит", — командует Мустафа, и камера поворачивается вниз, на воронку в земле, потом поднимается, демонстрируя задний фасад здания, снесенный взрывом. "Вот", — показывает Мустафа, и камера вновь поднимается к его лицу. Оно совсем не изменилось, если не считать бороды, разве что стало настороженным и закрытым. Словно пелена окутала его. "Вот, — повторяет он, показывая на дом без стены, — вот что они делают с семьями тех, кто отказывается поклониться им".

На кого это рассчитано, автор? На людей, живущих в информационном вакууме?

Спустя пятнадцать лет после долгожданной революции сотни тысяч ливийцев разбрелись по всему миру, рассказывая всем, как прекрасно теперь дышать воздухом свободы после смерти Каддафи, как вольготно им живется - ни цензуры, ни политических репрессий, ни диктатуры. Наконец-то доходы от нефти достаются не кровавому диктатору и государству, а честным, демократичным Total, ConocoPhilips, Chevron, BP, Shell и пр., пр. За что боролись, на то и напоролись, правда? Удивительно, но почему-то часть этих мужественных революционеров после войны решило покинуть Ливию в поисках лучшей жизни.

Со временем, когда начались перевороты и контрперевороты и страна погрузилась в хаос и смятение, Хосам отошел от публичной деятельности.

Как же так получилось, что освобожденная Ливия погрузилась в хаос и смятение, автор умалчивает, ибо связи между подкормленной кем надо и вооруженной до зубов оппозицией и последующим за этим разграблением страны, конечно же, нет. Также вы не найдете в этой книге упоминания о жертвах Арабской весны (30 тысяч погибло, в числе которых гражданское население, дети, солдаты, раненные), только лишь слепое восхищение событием, которое бесконечно далеко от реальности:

Я пылал надеждой — надеждой, страхом и яростным нетерпением. Я старался держать эти чувства в узде днем, но целиком отдавался им по ночам. И у них было название — Арабская весна, состояние временное, но не знавшее границ и преград, состояние столь же необходимое сердцу...

"Мои друзья" - очередное подтверждение того, что нельзя оценивать страну и её историю по рассказам диссидентов, белых эмигрантов и их потомков, ведь если у предка автора, не дай Бог, правительство когда-то что-то отобрало, то вся история того времени будет очернена напрочь, сколько бы бесплатного жилья, образования и медицины не раздавали на тарелочке. Если по такой бездарной, слезовыжимательной пропаганде у читателей сложится представление о Ливии, это невыносимо грустно. Эстетизация страданий подобных диссидентов часто служит прикрытием для геополитических преступлений. В то же время, никогда вы не увидите в списках Букера иранских, сирийских, ливийских авторов, пишущих на родном языке об истинных причинах Исламской революции в Иране или разрушении страны после "демократической" смены режима.

Можно сказать, книга обо всем и ни о чем, но больше ни о чем: столько воды льется о смаковании того злосчастного митинга, о моральных страданиях Халеда, который вроде бы и скучает по родне, но возвращаться в Бенгази очень, ну очень страшно. Целые главы отведены под разбор абстрактного сна Хосама или цитирование поэмы - зачем всё это? Эти, казалось бы, незаметные детали и делают книгу такой двусмысленной: читатель проживает душещипательные сцены вместе с героями и не замечает, что за этой печалью — гибель целой страны.

В целом, непонятно, почему вообще подобное печатается в России, однако позиция издательства на тему многих политических конфликтов уже давно трактуется вполне однозначно.

Воздействие этой книги похоже на лондонский туман — незаметно обволакивает, проникает в каждую щель и остаётся с тобой задолго после последней страницы. Это не та история, что хватает за горло с первых строк. Она медленно раскрывается, как старая карта, на которой каждая складка хранит память о потерянном доме и тех, кто стал домом взамен.

Представьте: восемнадцатилетний Халед приезжает из Бенгази в Эдинбург учить литературу. Мечта. Свобода. А потом — один день у ливийского посольства в Лондоне, выстрелы из окон, ранение в лёгкое и внезапно: ты больше не студент, а изгнанник. Ты не можешь вернуться домой, не можешь даже честно сказать родителям, почему не приезжаешь на свадьбу сестры. Тридцать два года жизни в одной лондонской квартире в Шепердс-Буш — не выбор, а хрупкое равновесие, которое нужно удерживать «обеими руками». И в этом мире — только двое друзей, переживших тот же расстрел, ту же боль, те же невысказанные вопросы.

Но Матар не делает из этого трагедию. Он превращает её в медитацию. Его проза — мягкая, но не сентиментальная, точная, но не холодная. Через воспоминания Халеда мы проживаем целую эпоху — от расстрела 1984 года до Арабской весны 2011-го. Но политика здесь никогда не громче личного: как держать в руках чашку чая, зная, что твой друг сейчас рискует жизнью в Бенгази? Как читать Конрада или Найпола, когда каждая страница напоминает: ты — тот, кто уцелел, а не тот, кто боролся?

Особенно трогает то, как Матар показывает дружбу без пафоса. Никаких клятв у костра, никаких «я за тебя жизнь отдам». Просто два звонка в неделю. Просто знание, что этот человек видел тебя сломленным — и не отвернулся. Просто молчание, в котором можно не объяснять, почему ты не вернулся, когда режим пал. Дружба здесь — не опора, а тихое присутствие, которое не спрашивает «почему», а просто существует рядом. И в этом её невероятная сила.

А ещё — литература как спасение. Халед находит убежище не в новых друзьях или любви, а в книгах. Он читает, чтобы построить «хрупкую родину» из слов — ту, которую нельзя отнять пулей или указом. И в этом есть горькая истина: иногда единственное, что остаётся изгнаннику — это способность превращать боль в язык.

Книга требует тишины от читателя. Она не прощает суеты — её нужно читать медленно, с паузами, давая словам осесть. Кому-то покажется слишком меланхоличной. Но тем, кто готов — она подарит не историю, а состояние: ощущение, что и твоя собственная ностальгия по чему-то утраченному вдруг обрела слова.

Это книга, которая заставляет приблизиться к собственным внутренним границам,  не наблюдать их со стороны, а ощутить кожей. Отталкиваясь от образов, знакомых многим по шокирующим фотографиям ливийского диктатора после смерти, автор выстраивает повествование так, что рассказчик и его друзья перестают быть просто персонажами. Они выходят за пределы текста и вторгаются в читательский опыт.

Постепенно ты больше не следишь за героями,  ты оказываешься внутри них. Чужая боль, страх и надежда становятся телесно ощутимыми, и возникает почти инстинктивное желание защитить этих людей от жестокости судьбы, даже понимая, что исход уже предрешён. Это текст не о событиях, а о переживании. О том, как личное становится универсальным, а границы между автором, героем и читателем постепенно стираются, оставляя после себя долгое, тревожное и честное послевкусие.