На первых страницах нас встречает расставание близких друзей: Халед уже проводил одного на общую родину, в прошлое, а другого провожает в будущее.
Подростком Халед, сидя на кухне в родной Ливии, услышал по радио странный, завораживающий рассказ начинающего писателя — и тот определил всю его дальнейшую жизнь. Халед отправляется в Эдинбург изучать литературу, а затем в Лондон, где в 1984-м оказывается в центре демонстрации ливийцев, протестующих против режима Каддафи. С этого переломного момента начинается медитативная, извилистая прогулка Халеда длиною в жизнь, в компании двух друзей, чьим путям, несмотря на крепкую привязанность, однажды придётся разойтись.
«Мои друзья» — роман отчасти о политике, но не политический в полном смысле слова — на страницах нет подробного описания ситуации в Ливии и беспристрастного взгляда как на режим Каддафи, так и на то, что происходит после его свержения. (говоря прямо, это моя единственная претензия — хотя книга не обязана всё пояснять, мне иногда не хватало контекста и более критического взгляда на некоторые вещи) Эта книга — о людях и людских чувствах, и, хотя политика влияет на личный опыт и всю дальнейшую жизнь, она никогда не затеняет героев и тихие будни, которые идут, несмотря ни на что. Это книга о памяти и городе: вместе с Халедом мы бродим по Лондонским улочкам, заглядываем в памятные ему места и погружаемся в воспоминания, которые пробуждаются по ходу путешествия. Прогулка по городу превращается в прогулку по прошлому — интимную, как рассказ, поведанный шёпотом только нам одним, как попытка проникнуть под кожу другого человека. Это книга о языке и литературе: о том, как родная речь от тебя отдаляется, отнятая вместе с родиной; как печатные слова становятся убежищем и той единственной константой, которую можно себе позволить, когда ты потерян и неприкаян. О дружбе — не всегда идеальной, не всегда близкой географически; дружбе, которая не делает пафосных жестов и не превращает людей в нераздельное целое; о дружбе, которая просто есть, даже когда каждый идёт своим путём, даже когда ваши взгляды и желания в какой-то момент расходятся почти параллельно. О влиянии авторитарного режима и травмах. О паранойе, когда на каждом углу ждёшь подвоха; когда не можешь быть честным с теми, кого любишь и следишь за каждым своим словом — потому что слишком страшно оступиться. О том, насколько по-разному влияет политическая-мигрантская травма на разных людей: кто-то радикализируется, кто-то становится молчаливым наблюдателем, кто-то выбирает вернуться на родину, а кто-то — уезжает от неё дальше и дальше; все проживают этот опыт по-своему и автор не показывает один путь более правильным, чем другой, не ставит себя выше героев и не морализаторствует. Для меня, в первую очередь, этот роман — о человеке без дома. Не в прямом смысле — у главных героев жизнь сложилась хорошо, их опыт мигрантов в какой-то степени облегчён привилегиями — но в смысле душевном: когда родина формально есть, но нет сил в неё вернуться, и ты везде немного чужой, и единственное, что по-настоящему тебе принадлежит и не может быть отнято: твоя память. А ещё — это очень, очень красивая проза, которая с первых строк погрузила меня в меланхоличную ночную синь и тоску по чужому прошлому.
—Останься здесь, — повторил он, и на этот раз прозвучало похоже на просьбу, будто на самом деле он говорил: дай слово, что ты всегда будешь здесь. И вот я стою на Кингс-Кросс, глядя, как Хосам идет через запруженный людьми зал со столь безразличным видом, словно, столкнувшись вдруг с кем-то, он запросто пройдет сквозь него. Иди за ним, говорю я себе. И остаюсь на месте, кутаясь в это пальто и эту минуту, пока время коконом сворачивается вокруг меня. Весь век нашей дружбы заключен в этом мгновении. Лондон — город, который я пытаюсь сделать своим домом последние три десятилетия, — мыслит конкретно. Он обожает классификации. Линия, отделяющая проезжую часть от тротуара, одного человека от другого, здесь притворяется столь же незыблемой, как научный факт. Даже теням отведено их место, а Лондон — это город теней, город, созданный для теней, для людей вроде меня, которые могут прожить здесь всю жизнь и все равно оставаться невидимыми, словно привидения. Я вижу его свет и камень, его сжатые кулаки и праздные газоны, его голодные рты и акры невыразимых тайн, мышцы, напрягающиеся вокруг меня. Из его крепкой хватки я провожаю взглядом старого друга, смотрю, как расстояние между нами увеличивается. Давай, беги за ним.
1 понравилось
