Шестьдесят килограмм солнечного света

Это говорит нам о несгибаемом оптимизме исландского народа. Он раз за разом терпит метели, но постоянно верит, что погода улучшится.

Может, так и происходит настоящий перелом эпох: что старое время набрасывается с кулаками на новое?

Исландцы, даром что тысячу лет жили в одной из самых многоснежных стран мира, все еще питали надежды на относительную редкость снежных завалов, а значит, никогда не изготавливали орудий борьбы со снегом.

Исландские торговцы – единственные в мире, кому было жаль продавать свой товар, каждая «продажа» была для них разочарованием, каждого «клиента», которого угораздило притащиться к ним в лавку, они встречали вздохом.

Потому что день, каждый раз встававший за окном, на самом деле был завтрашним днем еще не прожитого вчерашнего.

И вдруг, словно снежная лавина, на мальчишку-подростка нахлынуло ощущение, что жизнь в этой проклятой стране на северах - это борьба, от одной секунды до следующей, одна масштабная, бесконечная борьба не на жизнь, а на смерть. Не успеешь оглянуться - и жизнь кончена, век вышел.

Ведь так ведет себя история. Она заставляет нас спорить о миллиметрах до полного изнеможения, а потом приносит целые метры и впихивает в нас, а мы к тому времени уже настолько усталые, что безропотно их проглатываем.

Кому постоянно приходится мотаться между твердокаменными точками зрения, тот в конце концов превратится в разболтанный маятник.

Говорят, что условия жизни определяют характер человека на целую четверть.

Как полагает настоящим евангелистам, они постоянно рассказывали каждый свою версию одного и того же события.

Ишь, он нас рабами назвал, да мы рабами-тот никогда не были, разве что у собственной страны в рабстве - но ведь это у всех исландцев так.

Человек, очевидно, был подвержен приступами утренней бодрости, порой одолевающей мужчин средних лет, что на пике жизни начинают с нетерпением ждать утра и кофе, как в молодости ждали вечера и рюмки, и предпочитают встречать каждый рассвет уже на ногах, в своей мещанской радости от неожиданной посылки, новой собаки или неудачи коллеги, о которой можно узнать из свежей газеты.

Он забежал под палубу, в каюты своих матросов, где всё спало глубоким сном, и из каждой койки доносился облачённый в рубашки храп.

[...] солнце показалось из морских глубин: сперва как кит, затем как макушка Бога и, наконец, как наполненная кровью околоплодная оболочка, полыхавшая ночной краснотой над светородным морем.

[...] и хотя он причалил к берегу совсем недавно, его сердце отдало швартовы, в груди поднялась качка, волны стали захлёстывать всё, что он, как ему казалось, знал и умел, так что кораблик его души, гордо несущий свои паруса, принялся скрипеть. Проходили напряжённые секунды, проходили целые человеческие жизни, горы трогались с места, из фьордов уходила вода: а вдруг эта светловолосая, длинношеяя, пухлощекая, румяная, серьёзная, темнобровая раскрасавица – это жена пастора?

Здесь горы были юные, бешеные, сегодня покрытые льдом, завтра – огнём. Здесь царила или круглосуточная темнота, или круглосуточный свет. Здесь зимние дни выдавались летом, а летние – зимой. Вода была или настолько горячая, что в неё было невозможно залезть, или настолько холодная, что по ней можно было бегать на коньках. Во фьорде то нельзя было днём с огнем сыскать хоть одну рыбёшку, то рыба заполоняла его настолько, что нельзя было спустить лодку на воду.

Дочь торговца, прожившая в родительском доме двадцать семь лет, представляла себе этот пасторский мир по-иному. Как можно было называть это приходом, если здесь больше подходило слово «привал»? Словно здесь кто-то сделал привал на одну ночь, наскоро сколотив один причал и одну церковь. Может, здесь и нельзя жить без выпивки?

Тогда в жизни страны самую главную роль играло сено с туна: у кого самый большой сенокос, тот и богач, – как будто всё население там было какими-то травоядными веганами.