Шестьдесят килограмм солнечного света

[...] в конце концов ему пришлось смириться с должностью пастора, как и всем талантам Исландии в те времена: церковь была единственным оплотом всех этих талантливых язычников. Весь народ веровал в алтарь – кроме тех, кто при нём служил. Там обычно находился скептик, который ясно видел, что стоит за всеми этими завываниями, но всё равно предпочитал надеть на себя это облачение, нежели скитаться по хлевовым хуторам страны с сумой и побираться, бормоча хулительные стихи [...]

Правда, старуха Грандвёр полагала, что звёзды на ночном небе – это «усопшие души», что бы это ни значило, а Малла-мама уверяла, что они – дырки в полу рая, где всегда светло даже по ночам. «Смотри: в раю полы моют», – сказала она ему однажды, когда они возвращались домой в темноте, а на небосклоне танцевали сполохи северного сияния.

Того, кто не изведал в жизни ничего, и того, кто изведал все, объединяет бесстрашие, доступное лишь в крайних точках жизненного пути. А в середине поля люди бредут вперед, в состязании горя и радости, по колено в грязи, и отмечают победы и поражения горьким плачем или раскатистым хохотом.

Но может, это всё происходило из-за поэзии – явления, которое другие народы только терпели, а исландцы чтили. Ибо здесь даже основные величины экономической системы – цены на муку, на мясо и вино – являлись поэтическим вымыслом, были нафантазированы, переменчивы – зависели лишь от капризов вдохновения.

Лопаты да грабли, которыми хуторяне разгребали снег, отнюдь не самые удачные инструменты для такого занятия. Исландцы, даром что тысячу лет жили в одной из самых многоснежных стран мира, всё ещё питали надежды на относительную редкость снежных завалов, а значит, никогда не изготавливали орудий борьбы со снегом. Это говорит нам о несгибаемом оптимизме исландского народа. Он раз за разом терпит метели, но постоянно верит, что погода улучшится.

Исландское правосудие славилось подобной медлительностью, и часто от преступления до допроса проходили годы, а от допроса до приговора и от приговора до тюремного заключения – ещё дольше. Иным приходилось в старости отбывать наказание за преступления, совершённые в молодом возрасте.

...а сердце капитана воспарило ввысь, словно окрыленная кровяная колбаса...

Фортепиано пастору привезли прошлой осенью - огромный новый инструмент, для переноски которого с пристани в дом потребовалось шестеро человек, потому что этот высокий ящик был заполнен всей историей мировой музыки, а тяжелее всего весили приятели Бах и Бетховен.

...ведь дней стирки в году бывало меньше, чем времен года.

У причала его ждали простые люди - исландский народ в своей серой, как овцы, вязаной одежде в летнюю жару.

Даже после самого жаркого дня в году исландская летняя ночь была такой же студеной, как первый день зимы, потому что со временами года в Исландии обстояло так: они никогда не покидали страну полностью, а просто соскакивали в море и дежурили там, всегда готовые заменить друг друга, если кто-то из них сойдет с дистанции, выбившись из сил или отвлекшись

Кому постоянно приходится мотаться между твердокаменными точками зрения, тот в конце концов превратится в разболтанный маятник. Исландцы именно такими и были.

Церковь медленно плыла у левого борта, словно корабль шел не по волнам, а по кладбищу, сменив норд-ост на погост.

Бреннивин всех людей делает братьями, все наречия - сестрами.

Для исландца, не рукоположенного в пасторы, есть только три способа влачить существование. Или ты сам - хозяин хутора, или ходишь в батраках у хозяина, а значит, привязан к нему на суше и на море, или ты бродишь по земле как одичавшая овца и поешь солнечные песенки в честь самого себя.

Колесо прогресса крутилось на месте и никого никуда не везло.